Дмитрий Шимохин – Беглый (страница 2)

Ночь сомкнулась над Забайкальем плотным, чернильным бархатом. Редкие звезды холодно мерцали в бездонной вышине, а ущербный месяц, словно стыдливая девица, то и дело прятался за наплывающие облака. Путь был один – за реку, в Китай. Отступать некуда.

– Пришли, – глухо буркнул Щербак, и караван из десятков людей останавился у самой кромки в густых камышах и переплетенного ивняка.

Перед нами черной, маслянисто поблескивающей лентой извивалась Аргунь. Тихий плеск воды о берег едва нарушал ночную тишину. Тот берег, тонул во мраке, казался бесконечно далеким и чужим.

Щербак достал из-за пазухи небольшой фонарь с жестяной заслонкой. Приоткрыв ее на мгновение, он трижды моргнул тусклым желтоватым светом в сторону реки. Мы замерли, затаив дыхание, вслушиваясь в ночь. Минута тянулась за минутой. Тишина.

– Може, не ждут? Передумали? – нервно прошептал Изя, плотнее кутаясь в свою дырявую армячину. – Ой-вэй, холод собачий, я таки замерз, как цуцик на морозе…

– Цыц! – зло шикнул на него Софрон, не оборачиваясь.

И тут из речной темноты, словно ответный вздох, донесся такой же тройной световой сигнал, только огонек был зеленоватым.

– Порядок, – удовлетворенно хмыкнул Щербак, пряча фонарь. – Ждут. Сейчас подойдут.

Вскоре из мрака бесшумно, выплыли пять приземистых, грубо сколоченных плота. На каждом стояло по двое угрюмых мужиков с длинными шестами в руках. Их лица едва угадывались в темноте, но вид у них был суровый и нелюдимый, самый что ни на есть разбойничий.

– Наши люди, – пояснил Чиж шепотом, чтобы слышали только мы. – Плотогоны. Днем лес по Аргуни сплавляют, а ночами, знамо дело, подрабатывают… оказии разные через реку тягают. Надежные ребята, Лу Синя знают, не первый год с ними ходим.

Началась торопливая, но предельно тихая погрузка. Наших лошадок пришлось заводить на качающиеся плоты чуть ли не силой, они храпели, упирались, прядая ушами, чуя холодную воду и ненадежную опору под копытами.

Тит и Сафар, кряхтя от натуги, перетаскивали тяжелые, неудобные мешки с нашим серебром.

Я с Захаром и Софроном помогали грузить тюки контрабандистов – чай, какие-то рулоны ткани, пушнину – все то, что вез Лу Синь. Левицкий, бледный, но собранный, стоял чуть в стороне, крепко сжимая в руках одно из наших ружей – мы предусмотрительно держали их наготове. Изя Шнеерсон суетился под ногами, спотыкался, что-то бормотал себе под нос, но тоже пытался таскать какие-то мешки полегче.

– Не приходилось таким в Одессе заниматься, Изя? – не удержался я от вопроса, видя его неуклюжесть.

– Ой, я вас умоляю, Курила! – всплеснул он руками. – Контрабанда – это таки у греков бизнес! А я порядочный еврей, торговал себе мануфактурой, пока эти бандиты не пришли…

– Быстрее, живее! – торопил Щербак, нервно оглядываясь на темный русский берег. – Не ровен час, нагрянут…

Его слова оказались пророческими. Едва последний тюк был уложен, и плотогоны, оттолкнувшись шестами от вязкого, чавкающего грязью берега, отошли на несколько саженей, как на том берегу, откуда мы только что отчалили, замелькали беспокойные огни факелов. Тишину разорвал властный, зычный крик:

– Сто-ой! Стрелять буду! А ну, к берегу!

– Казаки! – выдохнул Щербак. – Засада! Пронюхали, ироды!

Глава 2

Берег напротив пылал мечущимися факелами, выхватывавшими из тьмы не меньше десятка конных силуэтов. Грянул первый, недружный залп. Пули со злым визгом пронеслись над самыми нашими головами, смачно шлепаясь в черную воду. Одна из лошадей на плоту истошно, почти по-человечьи, взвизгнула, забилась и тяжело рухнула на бревна, сраженная шальной пулей. Две другие, обезумев от страха и грохота, дико заржали, рванулись, обрывая недоуздки, и с громким всплеском кинулись в воду, быстро исчезая в темноте по течению.

– Кони! Пропали кони! – в отчаянии крикнул Чиж.

– Черт с ними, с конями! Греби! Навались! – заорал я, перекрывая шум и треск выстрелов.

– Захар! Софрон! Сафар! К ружьям! Огонь по вспышкам! Не дать им целиться!

Завязалась короткая, яростная перестрелка. Мы палили почти наугад, в сторону мечущихся на берегу огней. Казаки отвечали. Их пули свистели совсем рядом, глухо стучали по бревнам плотов, вздымали вокруг нас фонтанчики воды.

Плотогоны, отборно матерясь, изо всех сил налегали на длинные шесты и неуклюжие весла. Те из нас, кто не стрелял, помогали им. Левицкий, позабыв свое дворянство, с неожиданной сноровкой орудовал тяжелым сибирским ружьем с сошками, методично посылая пулю за пулей в сторону берега. Изя забился за мешки с серебром, съежившись и бормоча что-то на идише, похожее на молитву.

– Серебро! Серебро держи! Не упусти! – хрипло крикнул Захар, когда плот сильно качнуло, и вода окатила нас ледяными брызгами. Тит тут же грудью прикрыл драгоценные мешки.

Наконец, течение подхватило наши неуклюжие посудины, вынесло на стремнину, быстро унося от опасного берега. Стрельба с той стороны стала реже, пули ложились все дальше. Казаки, видимо, поняли, что упустили нас. Их злые крики и ругань еще доносились по воде, но уже слабее, бессильнее.

– Ушли… Кажись, ушли… – выдохнул Софрон, опуская дымящееся ружье. Руки его заметно дрожали от пережитого.

– Лошадок жалко… Одну убили, две уплыли… – с горечью проговорил Захар.

– Живы остались – и то хлеб, – буркнул я, перезаряжая свое ружье на всякий случай. – Серебро цело?

– Цело, Курила, цело! Все как в аптеке у Розенблюма! – отозвался Изя из-за мешков, вновь обретая дар речи. – Таки целее всех живых!

Плоты медленно ткнулись в илистый берег.

Здесь нас уже ждали несколько невысоких, молчаливых фигур в темных ватниках и остроконечных соломенных шляпах – люди Лу Синя, как коротко пояснил Чиж. По-русски они, кажется, не понимали ни слова. Нас должны были повести дальше, до Бухэду. Чиж и Хан остались с нами. Щербак же, крепко стиснув мою ладонь своей мозолистой пятерней, полез обратно на плот.

– Ну, бывайте, бродяги! Может, свидимся еще. Мир тесен, особенно здесь!

– Спасибо за помощь, Щербак, – кивнул я. – Не забудем.

Оставшихся лошадей, по заверению Чижа, пришлось оставить – взамен должны были выделить иной транспорт. Один из китайцев молча указал нам рукой направление – вглубь темной, незнакомой земли. Свои пожитки пришлось взвалить на плечи. Мы двинулись вперед по узкой и скалистой тропе между холмами, оставляя позади реку Аргунь, казачий кордон, Россию.

Впереди лежала чужая земля, непонятная, полная неизвестности, но дающая хрупкую надежду.

Примерно через час ходу мы вышли к месту стоянки каравана.

Зрелище было впечатляющим и совершенно не похожим на то, что мы привыкли видеть в Забайкалье. Несколько десятков огромных, флегматичных двугорбых верблюдов, навьюченных тюками и переметными сумами, стояли или лежали на утоптанной земле, лениво пережевывая жвачку. Между ними суетились погонщики – смуглые, скуластые монголы в потертых стеганых халатах и меховых шапках с лисьими хвостами. Их резкая, гортанная речь смешивалась с низким ревом верблюдов и фырканьем низкорослых, но коренастых монгольских лошадок.

Воздух был густо пропитан запахом пыли, верблюжьего пота, кислого кумыса и едкого дыма от костров, сложенных из аргала – высушенного верблюжьего навоза.

Хан коротко переговорил со старшим караванбаши, указав на нашу разношерстную компанию. Тот окинул нас равнодушным, чуть прищуренным взглядом и молча кивнул. Кажется, наше присутствие было согласовано заранее и не вызвало у него ни удивления, ни интереса.

Нам выделили пару свободных лошадок, а мешки с нашим серебром под бдительным присмотром Тита приторочили к одному из верблюдов.

С первыми лучами солнца караван тронулся на восток, вглубь Маньчжурии. Путь лежал через холмистую степь, покрытую редкой, жесткой, уже начинающей желтеть травой и низким, колючим кустарником. Пыль стояла столбом.

Мелкий, желтоватый песок, поднятый сотнями копыт и ног, висел в воздухе серой завесой, забивался в глаза и нос, скрипел на зубах. Верблюды шли медленно, величаво покачиваясь из стороны в сторону, словно корабли в этом пыльном степном море.

Мы старались держаться вместе, чуть поодаль от основной массы каравана. Левицкий с нескрываемым любопытством аристократа разглядывал и монголов, и их странных, горбатых животных. Изя Шнеерсон то и дело охал, отплевывался и причитал:

– Ой-вэй, ну и пылища! Таки вся Одесса бы чихнула от того, что уже попало в мой бедный нос! Когда мы уже приедем куда-нибудь, где можно будет таки по-человечески умыться?

Софрон и Захар ехали молча внимательно озираясь по сторонам. Сафар, казалось, чувствовал себя в этой степной вольнице как рыба в воде, его узкие глаза спокойно и внимательно следили за дорогой. Тит ехал рядом с нашим верблюдом, не спуская глаз с драгоценного груза.

Местность поначалу мало отличалась от привычного нам Забайкалья – те же невысокие сопки с мягкими очертаниями, поросшие лесом, те же превосходные луга на пологих склонах. Вдали иногда мелькали стада грациозных антилоп-дзеренов. Левицкий, в котором проснулся охотничий азарт, предложил было подстрелить парочку на ужин, но Хан лишь усмехнулся:

– Дзерен близко не подпустит. На полверсты не подойдешь. Из ружья не достать.

Мы приуныли – дичи хотелось, но с нашим гладкоствольным оружием это было действительно нереально.