Дмитрий Шидловский – Великий перелом (страница 45)

— Товарищ Крапивин, — произнес с сильным латышским акцентом подошедший к Вадиму человек в кожанке, — следуйте за мной. Товарищ Ленин примет вас.

— Проходите, батенька, очень вы кстати, — приветствовал Ленин вошедшего Крапивина. Вадиму сразу бросилось в глаза, каким усталым и измотанным был вождь. — Как добрались?

— Тяжко, Владимир Ильич, — ответил ему Крапивин, усаживаясь в кресло. — Думал, что сложнее всего будет на территории, занятой немцами и Юденичем. Но там-то как раз больших сложностей не возникло. Чудеса начались, когда к нашим выбрался. Первый же красноармейский отряд чуть не поставил меня к стенке. Придрались к моей офицерской форме. Насилу уговорил их командира доставить меня в штаб и связаться с Москвой. А так бы пристрелили к чертовой матери за одну офицерскую шинель.

— Это бывает, — сочувственно покачал головой Ленин. — Издержки гражданской войны.

— Да, а уж как поездами в Москву пробирался — это ни в сказке сказать ни пером описать. Таких побоищ за взятие вагонов на каждой станции я и во время Брусиловского прорыва не видывал. Будто вся Россия куда-то двинулась. Все с мешками, все едут что-то обменивать, выторговывать.

— Да, мешочники — это проблема, с которой мы активно боремся. Но мелкобуржуазная масса чрезвычайно многочисленна и активна

— Да какие они буржуи?! — фыркнул Крапивин. — Так, крестьяне все больше. В деревне-то промышленных товаров не хватает, а города голодают. Вот они и крутятся в меру сил. Частная инициатива. Можно ли их осуждать? Они же, почитай, просто выживают.

— Подобная частная инициатива ежеминутно и ежечасно возрождает капитализм, — оживился Ленин. — И осуждать спекулянтов и хапуг не только можно, но и необходимо. Более того, необходимо бороться с ними самым решительным образом, вплоть до расстрелов.

— Да уж, решительности я насмотрелся. Деревни, через которые шел, начисто разграблены. Продотряды лютуют. Хлеб отбирают почти подчистую. Любого, кто пытается оказывать сопротивление, уничтожают на месте.

— И правильно. Мы приняли решение о продразверстке как первый шаг к коммунистическому распределению материальных благ. Конечно, это пока мера предварительная, грубая, но на данный момент совершенно необходимая. Положение архисложное. Мировая революция затягивается. Европейский пролетариат обманут своей буржуазией и по-прежнему участвует в империалистической войне, вместо того чтобы повернуть штыки против своих эксплуататоров, мы практически в одиночку вынуждены бороться с мировой буржуазией. В этих условиях совершенно необходима крайняя концентрация всех сил. Конечно, социализм — это добрая воля трудящихся. Однако на нынешнем этапе мы вынуждены прибегать к насилию по отношению к кулацким элементам.

— Насколько я понимаю, с точки зрения продотрядовцев, кулак — это любой, у кого хлеба чуть больше, чем нужно для жизни впроголодь. То есть любой работящий мужик. Комитеты бедноты — это сборища пьяниц и бездельников, которые помогают продотрядам просто из зависти к более трудолюбивым соседям.

— Ах, как вы ошибаетесь, Вадим! — цокнул языком Ленин. — Поймите, различие между пролетарской и мелкобуржуазной средой не в наличии или отсутствии материальных благ, а в отношении к средствам производства. Наша опора в деревне — это сельская беднота. Именно она наиболее восприимчива к идеям общественной собственности. А вот вставший на дыбы и закусивший удила мелкий собственник, будь он даже крестьянином, работающим на земле, еще долго будет оказывать нам сопротивление. И его выступления не менее опасны для пролетарской революции, чем мятеж белых генералов.

«Да он же знает все! — подумал вдруг Вадим. — Я-то, дурак, думал про перегибы на местах. А источник и вдохновитель всего этого кошмара — вот он, оказывается. Весь тот беспредел, который творится в стране, целенаправленно организован этим человеком. Ради реализации своих прожектов он готов уничтожить миллионы людей, сломать бесчисленное количество жизней. Господи, да кому же я служил? Зачем я помешал Сергею остановить этого монстра? Будет ли мне прощение?»

— Но зачем такие жестокости со священниками? — спросил он наконец. — Они же не стреляют в нас из-за угла. Но то, что я видел… Разоренные монастыри, разграбленные храмы. Попов не просто расстреливают, их истребляют самыми жестокими методами, издеваясь и оплевывая. Мне рассказывали, что в Новгороде одному попу публично вспороли живот и затолкнули туда поросенка. А священник при этом был еще жив.

— Да, они не стреляют в нас из-за угла. Они хуже. Они одурманивают сознание народа своими россказнями о Боге. Религия — это средство, созданное эксплуататорскими классами для запугивания и подавления трудящихся масс. В этом главная задача священнослужителей. Поэтому, если мы только хотим надолго удержаться у власти, мы должны преподать этой публике настоящий урок. Не останавливаясь ни перед чем.

— Но расстрелы!

— Идет война, батенька! — вскрикнул Ленин. Он вскочил с места и нервно заходил по кабинету. — Это классовая борьба в своей высшей форме. И церковь в этой борьбе является мощнейшим оружием буржуазии. Именно сейчас решается: мы или они. Ради счастья всего человечества, ради нового мира мы не можем останавливаться перед уничтожением горстки попов. Более того, мы должны нанести им такой удар, чтобы они и думать забыли о сопротивлении победившему пролетариату.

— Да, наверное, вы правы, Владимир Ильич, — согласился Крапивин. — Очевидно, я просто не готов ко всем жестокостям классовой борьбы.

— Привыкайте, батенька. — Ленин снова опустился в кресло. — Лет через двадцать — тридцать таких, как вы, и вовсе не останется. Все эти сантименты, выдуманные буржуазией, уйдут в прошлое. Человек нового мира будет гуманен в высшем смысле этого слова. Он не будет останавливаться перед уничтожением сотен и тысяч элементов, мешающих мировому прогрессу и движению человечества к счастью. И вы, если хотите стать человеком нового мира, привыкайте к логике классовой борьбы.

«Боюсь, что я уже не хочу становиться человеком вашего нового мира», — подумал Крапивин.

— Извините, Владимир Ильич, кажется, мы отвлеклись, — произнес он вслух. — Вы говорили, что я вам нужен.

— Да, Вадим. Как я вам говорил, положение архисложное. Контрреволюция стягивает силы. На Дальнем Востоке белые части рвутся к Уралу. Контрреволюционное офицерство со всей России собирается на юге. Пять дней назад пал Екатеринодар. Правда, при штурме погиб генерал Корнилов, но в корне обстановку это не меняет. В таких условиях нам нужны военные специалисты. Такие, как вы. Народ в своей массе нас поддерживает, но белые части подготовлены и обучены несравненно лучше. Поэтому мы хотим, чтобы вы со всей энергией взялись за подготовку новой Красной армии. Готовы ли вы к этой работе?

— Готов, Владимир Ильич.

— Вот и отлично. Сейчас в Москве формируется четвертая интернациональная бригада. Я бы хотел, чтобы вы ее возглавили.

— Конечно, Владимир Ильич. Только будет ли у меня достаточно времени для подготовки новобранцев? Посылать людей в бой неподготовленными, — значит посылать их на гибель. Так, кажется, Конфуций говорил.

— А вот времени у вас, батенька, решительно не будет. Судьба революции решается здесь и сейчас. Как только завершится формирование бригады, вы отправитесь на фронт.

— И вам не жалко тех, кто погибнет? Неужели у нас не найдется лишней недели, чтобы подготовить людей?

— Мне будет значительно более жалко мировой пролетариат, если русская контрреволюция задушит советскую власть в зародыше.

— Понятно. Разрешите идти?

— Да, идите. Вы где остановились?

— Пока нигде.

— Зайдите к секретарю. Вас поселят в гостинице «Метрополь». Там сейчас часто размещается наш комсостав.

— Спасибо.

— Спасибо потом скажете. Пока отдыхайте. Завтра за вами придут.

Как только Крапивин вышел, Ленин снял трубку телефонного аппарата.

— Дзержинского, — потребовал он. — Алло, Феликс Эдмундович, Ульянов у аппарата. К нам тут вернулся Крапивин. Помните? Тот, что охраной командовал еще в Петрограде. Он потом в составе сводного отряда красноармейцев на немецкий фронт отбыл… Ах, вы уже в курсе. Вот и отлично. Я назначил его командиром четвертой интернациональной бригады… Что?.. Нет. Зачем? Вы же сами говорите, что данных о его связях ни с немцами, ни с Юденичем не выявлено… Да бросьте вы, Феликс Эдмундович. Если бы он не увел меня из Разлива в июле, может быть, мы с вами сейчас и не разговаривали бы… Феликс Эдмундович, так или иначе, военные специалисты нам сейчас очень нужны. Вы же знаете, под Екатеринодаром отряды Красной армии в десять раз превосходили белых по численности, однако корниловцы атаковали, опрокинули наши части и с минимальными потерями взяли город. Такого больше допускать нельзя… Нет, это не измена. Это обыкновенное неумение воевать. Сейчас мы остро нуждаемся в опыте имперских специалистов. И в военном деле более, чем где-либо. Это потом, когда подготовим собственные военные кадры, мы сможем отправить всю эту публику на свалку. А сейчас нам бывшие офицеры, вроде Крапивина, как воздух нужны. Так что свое решение о назначении я не отменю. Если бы он хотел предать, он бы остался у Юденича. Знаю я этих бывших офицеров. Но правда в ваших словах есть. Кое-что в его настроениях мне не понравилось. Поэтому давайте назначим ему в комиссары проверенного человека из ЧК. Не тупоголового, чтобы не мешал действовать грамотному военному специалисту, и достаточно проницательного, чтобы вовремя увидеть готовность переметнуться к врагу. Ну и решительного, чтобы не побоялся применить оружие в случае измены… Подберете? Заранее благодарен.