Дмитрий Шидловский – Противостояние (страница 8)

В дверь номера тихо постучали.

— Войдите, — крикнул по-русски Алексей. На пороге возник референт Алексея Петр Ден.

— Телеграмма из Таллинна, — произнес он, кладя на стол перед Алексеем сложенный вчетверо листок бумаги.

Быстро развернув телеграмму, Алексей пробежал глазами напечатанный по-немецки текст: «Уважаемый господин Татищев, с большим сожалением узнал о том, что Вы страдаете болезнью почек, в связи с чем выехали на лечение в Швейцарию. Очень рекомендую Вам на обратной дороге в Петербург навестить меня в моем поместье под Тарту. Уверен, что мой личный врач, великолепный воздух этого эстонского курорта и охота в наших лесах помогут Вам укрепить здоровье. Прошу телеграфировать, сможете ли Вы принять мое приглашение и в какие дни я могу Вас ожидать. С уважением, Петер Мяги».

Алексей расплылся в улыбке. Петер Мяги — эстонский министр иностранных дел — впервые сам обратился к нему с просьбой о встрече. Дипломатический мир сложен и многолик, но одно в нем можно утверждать определенно. Если один министр иностранных дел предлагает другому вместе полечиться, поохотиться или порыбачить, это может означать только желание провести переговоры вдали от посторонних глаз, а никак не намерение добыть дичи или свежей рыбки.

— Телеграфируйте, — взглянул на референта Алексей. — «Выезжаю сегодня вечером из Женевы».

Поезд лязгнул тормозами и замер у платформы.

— Брест, стоянка пятнадцать минут, — прокричал проводник, спеша по узкому коридору вагона.

Павел потянулся на жестком сиденье международного вагона, поднялся, взял с вешалки пиджак и направился к выходу из купе. После долгого пребывания в замкнутом пространстве купе хотелось выйти на свежий воздух, размяться.

Вскоре он спрыгнул с подножки вагона на перрон, сделал несколько шагов и остановился. Странное чувство охватило его. Павел вдруг понял, что впервые за последние семнадцать лет стоит на чужой земле, где царят свои законы, где нет советской власти, где люди живут совсем иными надеждами и чаяниями, чем в Советском Союзе. Он сумрачно посмотрел на станционного служащего в темной униформе с польским орлом на кокарде фуражки, на двух рабочих, неспешно бредущих вдоль путей и осматривающих вагонные оси, и вдруг осознал, что действительно попал в другой мир. За последние годы он так привык жить в советской системе ценностей и понятий, что возможность существования иного, несоветского образа жизни казалась ему нереальной, эфемерной, выдуманной. И вот теперь, ступив на землю иного государства, живущего по другим законам, он в первый момент испугался.

«Панская Польша», — злобно подумал Павел, глядя на железнодорожника, неторопливо расправляющего усы и с хозяйским видом осматривающего платформу. Кого-то напоминал ему этот человек. Кого-то давно забытого, но столь сильно поразившего впечатление некогда. Ах, да, конечно. Память услужливо напомнила о том, как он, Алексей и их учитель Дмитрий Андреевич Санин совершали свое первое путешествие в этом мире — ехали на поезде из Хиттало в Петербург. Тогда, в четырнадцатом, именно так выглядел станционный смотритель, наблюдавший за посадкой публики в пригородный поезд. Столь же самоуверенно, по-хозяйски, властно.

«А где сейчас этот городовой, что с шашкой и револьвером степенно похаживал по хитталовской платформе? — подумал Павел. — Наверное, расстрелян в семнадцатом или восемнадцатом… или все так же горделиво стоит на перроне на станции Хиттало, уже Североросской. Это неправильно. Это против воли истории. Он должен был быть расстрелян или сидеть сейчас в лагере. Алексей, подлец, добился того, что страна, самой историей предназначенная стать одной из республик СССР, превратилась в буржуазный реакционный режим. Ничего, мы это исправим. Остались считанные месяцы, и… со мной, при моем непосредственном участии, советская власть будет восстановлена в Северороссии».

Павел скользнул взглядом по надписи, сделанной на фасаде станционного здания крупными латинскими буквами: «Брест». То, что это пока еще польский город, не слишком шокировало его. В его мире в это время здесь было так же. «Но всего через четыре месяца сюда придут советские войска, — подумал он, — чтобы отнять у панской Польши захваченные ею территории и вернуть их Белоруссии и Украине[14]. Здесь они встретятся с немецкой армией, сокрушившей Польскую буржуазную республику. Ненадолго этот город станет пограничным городом СССР и в сорок первом покроет себя неувядаемой славой…»

«Нет, — он в ярости сжал кулаки, — этого не будет. В сорок первом через этот город пойдут армады советских войск, чтобы покрыть себя неувядаемой славой в великой освободительной войне. Для этого я и еду сейчас в столицу фашистского Рейха, чтобы подготовить этот поход, создать условия для наступления советской власти по всему фронту».

Он перевел взгляд на укрепленную на вагоне табличку — «Москва-Берлин» на русском и немецком языках — и снова уставился на польского железнодорожника. Павлу снова показалось, что от этого человека веет чем-то неприятным, неуютным, «не своим». Эта его самоуверенность, хозяйский взгляд вызвали у Павла чувство неприязни. Сергеев посмотрел на группу соотечественников — работников наркомата иностранных дел и советского торгпредства в Берлине, ехавших с ним в одном поезде и сейчас сгрудившихся у дверей вагона. По их настороженным взглядам, перешептыванию и напряженным позам он понял, что они тоже чувствуют себя чужими в этой буржуазной стране.

«Ничего, — подумал Павел, — скоро мы здесь будем ходить как хозяева. И не только здесь». Он вдруг обнаружил, что слишком далеко отошел от дверей вагона и от товарищей. Поежившись, как от сквозняка, Павел направился назад, вошел в самую середину маленькой толпы у вагона, молча достал из кармана пачку сигарет и жестом попросил прикурить у ближайшего человека. Тот, не говоря ни слова, достал коробок, чиркнул спичкой и поднес огонек. Они стояли и курили, мрачно рассматривая окружающий их чужой, непонятный, враждебный мир.

Послышался паровозный гудок, и по соседнему пути, с запада на восток, притормаживая, покатился другой поезд. Вытянув шею, Павел прочитал надпись на вагоне: «Женева–Петербург».

«Вот оно что, — зло подумал Павел, — питерские буржуи с вод возвращаются. Ну, давайте, долечивайтесь, гады. Немного вам осталось».

— Прошу занять места. Через две минуты отправление, — прокричал, высунувшись из дверей их вагона, проводник.

Бросив на рельсы почти догоревшую сигарету, Павел нехотя направился к вагону. Он не знал, что в поезде, который уже останавливался у платформы за его спиной, из Женевы в Таллинн первым классом ехал его злейший враг, министр иностранных дел Северороссии Алексей Татищев, Судьба, словно усмехаясь, снова пересекла их пути, чтобы вскоре свести врагов в смертельной схватке.

Алексей обвел глазами живописное поле, подступавший к нему с противоположной стороны молодой лесок и задумчиво произнес:

— Господи, как хорошо на природе.

— Да, глядя на эту красоту, — закивал головой Мяги, — никогда не подумаешь, что снова может начаться война, это ноле расчертят траншеи, а вороны вновь будут клевать тела павших.

— Увы, — вздохнул Алексей и неспешно зашагал по краю поля туда, где в отдалении синело Чудское озеро.

Мяги последовал за ним. Шел второй, завершающий день их переговоров, столь внезапно начавшихся по инициативе эстонца. Уже второй день они жили в небольшом, уютном поместье министра иностранных дел и говорили, говорили… о войне. Переговоры велись по-русски (что делать, если именно империи делают свои наречия международными), что, в общем, нисколько не шокировало стороны. Алексей всегда знал, что для умных людей содержание главенствует над формой, а националистический угар способен только на к лечь на его носителей большие беды. Похоже, понимал это и Мяги, так внезапно для Алексея вернувшийся к переговорам о военном союзе.

— Значит, вы полагаете, новая война неизбежна? — проговорил Мяги, вновь поравнявшись с Алексеем.

— Вы умный человек, Петер, — ухмыльнулся Алексей, — и, очевидно, понимаете сами. Уже сам по себе закон существования большой империи заставляет ее непрестанно расширяться и захватывать всё новые и новые территории и сферы влияния. Для тоталитарных империй это вообще закон выживания. Если нет грозного врага и постоянного продвижения «от победы к победе», подданные могут и усомниться в целесообразности жесткого политического режима и жертв, которых от них постоянно требуют. А уж если в пределах досягаемости друг для друга существуют две такие империи — взрыв неминуем.

— Но ведь можно оставаться нейтральным и наблюдать за бойней со стороны, — возразил Мяги. — Как Швейцария.

— Я думаю, Швейцария пока может спать спокойно не потому, что она нейтральна, и не потому, что она в горах, — покачал головой Алексей. — Просто, если Гитлер решит ее оккупировать, вся финансовая система Рейха рухнет в течение месяца. Швейцарская армия хорошо обучена, но она не преграда для вермахта. А вот банковская линия обороны для немцев будет поопасней. Но не дай бог, альпийские гномы получат общую границу с СССР. Советский Союз не просто не интегрирован в мировую экономику. Сталин создал полностью изолированную систему, никак не связанную с внешним миром. Так что, если он дойдет до Альп, швейцарцы будут вынуждены в какой угодно форме поддерживать антисоветский блок и искать сильного союзника. Нейтралитет — привилегия сильного, очень сильного государства. Такого, которое может, как минимум, на равных разговаривать со всеми соседями. И это не Северороссия… и, уж простите, не Эстония.