Дмитрий Райт – Timeless (страница 9)

Тяжесть проходящих дней давила, как физически, так и душевно. Каждое утро он просыпался с ощущением тошноты и холода, словно предчувствуя что-то ужасное. Жизнь превратилась в мучительное существование, каждое движение вызывало усталость. И даже кофе вновь не согревал душу, теперь он был безвкусным, горьким, как пепел…

Однажды ночью, уже засыпая, Хиде вновь услышал его. Таинственный голос, доносившейся из глубин его собственного сознания. Он не был чётким, или ясным, но слова просачивались сквозь сон, скребя по нерпам, словно ржавый нож по стеклу. Это был не просто шёпот, а пронзительный, леденящий душу голос, полный угроз и обвинений. Фразы были обрывками, как будто несвязными, но главная мысль пробивалась сквозь хаос звуков:

– Виноват… Наоми… твоя вина… уходи…

Сон прервался, оставив после себя липкий страх и мучительное чувство вины. Голос не давал покоя, проникая в самые потаённые уголки его сознания. Это был голос, который он слышал и раньше. Хиде ворочался в постели, пытался отбросить навязчивые мысли, но голос снова и снова шептал: "Ты знал… ты знал…"

Страх был не просто ощущением, а острым физическим чувством. Это была не просто тревога, а парализующий ужас. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, запертым в клетке собственных кошмаров, где каждый шёпот голоса был очередным гвоздём в гроб его спокойствия. И самым страшным был даже не сам страх, а то неизречённое ощущение вины, с каждой минутой становившееся всё сильнее и неотвратимее, мрак поглощал Хиде…

Утро встречало гнетущей атмосферой. Небо было затянуто тучами, солнце скрывалось за непроницаемой пеленой, и даже воздух казался тяжёлым, словно предвещая бурю. Путь к кафе был бесконечным. Дома вдоль улицы выглядели заброшенными, мрачными, словно вымершие. Осыпающаяся штукатурка, разбитые и заросшие окна, – всё это создавало впечатление застывшего, гниющего мира. Даже деревья казались угрюмыми, их ветки, словно корявые пальцы, тянулись к небу, словно умоляя о помощи. Прохожие спешили, опустив головы, их лица были скрыты капюшонами и воротниками, словно они прятались от кого-то или чего-то. Машины проезжали будто призраки, оставляя за собой лишь гул, который тут же поглощался мёртвой тишиной улиц.

Каждый шаг отдавал тяжестью в груди. Тревога – нарастала, руки – холодели. Чувство усилились, когда он начал подходить к толпе прохожих, собравшихся у мрачного переулка, меж двух домов. Лица людей были искажены ужасом, отчаянием и безысходностью. Кто-то тихонько всхлипывал, кто-то закрывал лицо руками, а некоторые, были близки к обмороку. Дыхание перехватывало, но любопытство всегда выше скверных чувств.

Подходя молот бил по грудной клетке, тупые и невидимые иглы вонзались в кожу, пронзая насквозь до самой кости. Сердце будто остановилось. Там, прислонившись к стене одного из домов, сидела девушка… Фигура была сгорблена, голова опущена, и она выглядела… Безжизненной. Это была та самая девушка, Наоми…

Безжизненное тело, облокотившееся на осыпающуюся стену. Опущенная голова, с которой свисали грязные, распущенные и длинные волосы, вызывающие отвращение также, как и вся картина. Ноги были травмированы, руки же – опущены, от понимания безысходности в последний момент жизни. Лежали они на мокром от ночного дождя асфальте, грязном, неровном. Лицо её было бледным, лёгкого румянца уже и не было, а тушь для ресниц – растекалась по нижнему веку глаза, скрывая тёмные, почти чёрные синяки. Чуть приоткрытые глаза, не излучающие ту самую искру, а серость, безнадёжность последних секунд существования. Белое платье, прилегающее к мрачному телу девушки, подчёркивающее всё её красоту, но испачканное в пятнах крови – не притягивало, как раньше, а лишь отпугивало. Кровь, продолжающая стекать по омертвелым рукам и телу, была не ярко-красной, а тёмной, она капала с кончиков пальцев, создавая маленькую, неприятную лужицу. Ранения были глубокими, рассмотреть – невозможно, одежда и обилие крови мешали. Она мучилась, рана на тонкой шеи заставила девушку задыхаться взахлёб от собственной крови, а искалеченные руки – следы попытки борьбы с тем, кто совершил ужасное…

Мир вокруг Хиде расплывался, превращаясь в невнятное пятно перед глазами… Красный цвет крови на асфальте пульсировал, тёмный, неестественный. Серость безжизненных глаз Наоми – единственная точка фокуса в этом размытом, искажённом восприятии. Шум толпы – приглушённый отдалённый гул, словно доносящийся из-под толщи воды… Голоса, сочувственные вздохи, шёпот – всё это было не более чем фоном, монотонным, невнятным звучанием, не проникающим сквозь плотный вакуум, образовавшийся внутри…

Тошнота подступила внезапно, с силой, способной вывернуть наизнанку любого. Горький привкус горечи во рту, едкий, металлический. Руки сами собой, как чужие, поднялись, прижимаясь к губам, которые не в состоянии сдерживать рвотные позывы, вырывающиеся судорожными рывками… Тело содрогнулось, изнемогло, он рухнул на холодный, грязный асфальт, рядом с телом Наоми. Её волосы, светлые и длинные – расстилались вокруг тела, словно вороньи перья, или же, корни деревьев, выбравшиеся из под земли к солнцу.

"Как..? Почему..? За что..?" – вопросы, короткие, обрывистые, как удары ножом. Каждый удар – вспышка боли, оставляющая за собой пустоту… Время застыло, или, может быть, оно ускорилось до немыслимой скорости, с бешеной силой смешивая все ощущения – боль, ужас, бессилие, отчаяние – они сдавливали грудную клетку.

Хиде видел бледное как мел, лицо, тёмные пятна крови на белом платье. Остальное – размыто, неважно, нереально. Лишь этот ужас, липкий и всепоглощающий, обволакивающий, душащий, парализующий. Сидел, словленный. Безвольно опустив голову, чувствуя, как его собственная жизнь медленно утекает вместе с тёмной кровью, растекаясь лужей по холодной земле.

Воздух – густой, тяжёлый, словно насыщенный дымом, пылью, болью. Каждый вздох – невероятный труд. Хиде был один, окружённый лишь безмолвным свидетельством трагедии. Грязь. Кровь. Холодное тело…

Дом. Серый, бесформенный силуэт, растворяющийся в сумерках тьмы. Шаги – неровные, как биение нездорового сердца. Ощущения притуплены, земля под ногами – не более чем абстрактное понятие. Движения, лишённые всякой воли, ведут его к привычному порогу, к дому, который вдруг стал чужим, холодным и пустым.

Студия. Тишина – густая, липкая, заполняющая всё пространство, проникающая до самых костей. Она внутри, эта тишина, но это не спокойствие, а сдавленный крик, застрявший в горле, разрывающий изнутри. Воздух тяжёл, давит…

Кровать. Холодное ложе, приглашающее к небытию. Хиде лежал, не спал, не мог заснуть. Осколки памяти, фрагменты ужаса – яркие вспышки, резко сменяющиеся тусклой, размытой тьмой. Наоми – застывшее изображение, запечатлённое в его сознании, навсегда… Время рассыпалось, превратившись в бессвязный поток мгновений, не имеющих ни начала, ни конца. Не человек, холодное, бездушное эхо ужаса. Эхо, которое будет преследовать вечно…

Утро. Или день. Или ещё какая-то часть бесформенного, расплывчатого времени.

Смартфон звонит. Назойливо. Настойчиво. Хиде не шевелился. Звук – приглушённый удар где-то в глубине сознания. Он игнорирует его, игнорирует всё остальное – свет, мрак, собственное существование. Несколько раз. Два. Ноль. Ноль. Восемь. Дни? Недели? Месяцы? Всё слилось в один клубок… Только иногда – мучительный, невнятный импульс. Подняться. Взять воду. Съесть что-либо. Действия, исполняемые бездумно. Возвращение в царство полусна, полу-забвения. В царство смерти, которое медленно, но верно поглощает изнутри. Но вот внезапно, он. Пролом в монохромном потоке времени. Свет. Яркий, желтоватый свет солнца, пробивающийся сквозь завесу тьмы. Свет, который, казалось, не доходил до Хиде все эти бесконечно долгие дни. И в этом свете, в этом неожиданном порыве, возникло неясное, смутное желание. Выйти. На улицу. В мир, оставивший позади.

Солнце. Поток энергии, прорывающийся сквозь пелену тоски, окутывающую все эти долгие недели. Выйдя на улицу – он прищурился, не отворачиваясь от ослепительных лучей. Кожа, долгое время скрытая от дневного света, словно жадно впитывала тепло, пробуждая онемевшие нервные окончания. Это было не просто тепло – это было возвращение к жизни, к ощущениям, к реальности, которая до этого казалась таким далёким и невозможным сном…

Хиде позволил себе идти, следуя за едва уловимым зовом памяти. Ноги, прежде тяжёлые и непослушные, двигались легко, сами по себе, ведомые невидимой силой. Кафе "Chill's Coffee" – знакомый фасад, старая, потрескавшаяся стена, крашенная ярким граффити. Он остановился, рассматривая каждый штрих, вспоминая. Воспоминания – нежные, тёплые блики на поверхности забытого всеми озера. Улыбка тронула его губы – нежная, едва заметная, но невероятно настоящая, раскалывающая ледяную корку отчаяния…

Дальше – парк. Зелёные аллеи, шум листвы, пение птиц – всё это было наполнено эхом мгновений прошлого, эхом смеха и тепла. Воздух казался другим, пропитанным чьим-то присутствием, духом девушки. Здесь они впервые по-настоящему сблизились, провели один из самых счастливых дней за последние месяца, если не года. А вдалеке, сквозь листву, показался кинотеатр. Хиде вспомнил – он так и не решился, даже не попробовал. Теперь, когда всё изменилось, это даже не ошибка, а одно из множества мимолётных мгновений их жизни.