Дмитрий Распопов – Время разбрасывать камни (страница 41)

Все оставшиеся новогодние выходные мы провели вместе, то ходили в кино, то на горки, заходили также в гости к Лене и Данилу, но ещё больше гуляли в парке и похоже это был у меня первый Новый год, в котором ничего не случилось.

Глава 22

Когда я стал переживать, что всё идёт уж слишком хорошо и это меня начинало напрягать, поскольку предвещало обычно приход очередного пиз…ца, в первый же рабочий день после Нового года, вышла скромная статья в «Пионерской правде», правда на первой странице, под заголовком «Первый с Первым», где были запечатлены мы двое с Гагариным, он в своём мундире с наградами, и рядом я тоже с кучей золотых медалей. Журналист просто перечислил скупо факты о том, что Юрия Алексеевича знают все, а тем временем про первого человека в мире, выбежавшего из 10 секунд на 100 метровке, знают в нашей стране оказывается не все, как и то, что ещё меньше знает, что я завоевал в Мехико две золотых медали в тех самых дисциплинах 100 и 200 метров, в которых обычно раньше господствовали американцы. В общем маленькая такая небольшая статейка всего с одной фотографией. Мне её с гордостью показала Варя, которая закупала все газеты разом, чтобы поскорее увидеть себя на фотографиях с космонавтами, чтобы показать их родным и друзьям, поскольку нам обещали сделать обычные только через двадцать дней из-за большого количества отснятого материала, а похвастаться в институте хотелось уже сейчас. Увидев эту статью, я лишь пожал плечами и забыл о ней, отправляясь обратно на базу ЦСКА.

***

Первым, спустя три дня после этого, с выпученными глазами прилетел Щитов, сказавший бросать всё и накинув что-то приличное, а также взяв медали, ехать с ним. Меня отвезли в Министерство обороны, надели китель с капитанскими погонами, затем повесили медали и сфотографировали в каких только не было позах. Затем вернули на базу с приказом никуда не уходить.

Вторым прилетел товарищ Белый, забрал меня на Лубянку, тоже с медалями, и тоже сфотографировал даже с орденом Красного Знамени, вернув обратно с тем же наказом.

Третьей приехала Петрова, но уже со своим фотографом, который заставил нацепить меня все медали и отфотал только в спортивной одежде. Уехала она с уже привычной фразой, чтобы я отсюда никуда не уезжал, даже домой.

Чувствуя, что надвигается какая-то гигантская жопа, я попытался было сбежать, но оказалось, что общежитие охраняют и меня попросили вернуться и не отсвечивать.

На следующий день за мной заехал довольный как кот, объевшийся сметаны, генерал-лейтенант товарищ Белый и повёз снова на Лубянку, где мне выдали парадный китель, галифе и сапоги офицера советской армии и повезли в Кремль. Там нас ждал не менее довольный Андропов тоже в форме с погонами генерал-лейтенанта, и мы втроём пошли в огромный приёмный зал. Внутри была куча журналистов, министров и других людей, и меня усадив между собой мы стали ждать.

Брежнев появился спустя полчаса, уставший, но вполне себе ещё бодренький, по сравнению с тем, каким его показывали по телевидению последние годы его жизни, который по бумажке стал зачитывать про успехи народного хозяйства и стал вызывать из зала колхозников, рабочих, награждая их медалями. Людей, чей потерянный вид был виден отсюда, я понимал полностью. Их оторвали от сохи, отмыли, почистили и поставили перед божеством, так что всё что от них требовалось, это принять награду и дать себя поцеловать, возвращаясь затем обратно на своё место.

Затем, Генеральный секретарь зачитал о ещё больших успехах выполненной пятилетки на полтора часа и далее пошли уже более серьёзные ордена, а также парочка Героев Социалистического труда. Даже одна доярка с грубыми, чёрными от тяжёлого труда руками получила золотую звезду, стоя в костюме и юбке навытяжку, пока Брежнев вешал ей на грудь награду с серпом и молотом.

И закончил он общее награждение неожиданно, словами, что и конечно же не будем забывать о наших спортсменах, которые отстаивают честь страны на капиталистических полях борьбы, а потому быстрейшему человеку мира присваивается звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», при этом он называет мою фамилию. Меня в бока ударили сразу два локтя, и тут я наконец осознал, что чувствовали все эти люди, от доярки до фрезеровщика, когда тебе нужно было выходить под вспышками десяток фотокамер на сцену, где на тебя кроме этого смотрят ещё и сотни других внимательных взглядов.

На грудь мне нацепили звезду, коробочку с орденом Ленина, вторую пустую с книжечками и грамоту Президиума Верховного Совета СССР вручили уже в руки, затем смачно поцеловали в губы и я, гаркнув «Служу Советскому Союзу» козырнул и вернулся обратно на место, всё ещё не понимая, а что сейчас собственно произошло. Затем был большой банкет для трудящихся, на который мы не пошли, сопровождающие уволокли меня в лимузин «ЗИЛ», и мы втроём под охраной ещё двух машин поехали на Лубянку.

- Ну ты Ваня дал, - восхищённо покачал головой товарищ Белый, рассматривая у меня на груди орден Красного Знамени, орден Ленина и Звезду Героя, - ну молодец.

- А можно для несведущих людей, - осторожно поинтересовался я, - мне наконец расскажут, что я дал, кому и зачем? И главное, что вокруг происходит? Я столько лет жил, не тужил в говне, а тут столько внимания к моей скромной персоне.

- Ты газеты не читал, - понял Андропов, с улыбкой доставая из дверного кармана машины «Комсомольскую правду» и уже знакомый мне выпуск «Пионерской правды», - вот собственно говоря причина.

Бросив взгляд туда, я увидел собственную фотографию с кучей медалей в окружении одних космонавтов, та самая первая фотография сделанная после того, как они увидели количество моих наград.

- Всё ещё не очень понимаю, как это, - я показал на снимок, - привело к этому, - я показал на свою грудь.

- Короткая статья в «Пионерской правде», где ты стоишь вместе с Гагариным, привела к лавинообразному интересу читателей, а кто это такой стоит рядом со всенародным героем и почему о нём так мало известно, - рассмеялся товарищ Белый, - во всесоюзных газетах обрушилась связь, тоннами несли мешки с телеграммами со всех концов страны, поскольку более внимательные люди хотели знать, как так получилось, что вечный неудачник Добряшов, побеждающий только на чемпионатах СССР, как об этом писали ранее в газетах, вдруг оказался мировым рекордсменом побившим американцев, да ещё и дважды Олимпийским чемпионом.

- А-а-а, - протянул я, - и ничего умнее не придумали, как наградить меня вместе с настоящими людьми, которые пашут, сеют, работают на заводах.

- Иван, не прибедняйся, ты не самый худший человек советского общества, - хмыкнул Андропов, - есть конечно над чем работать и куда расти, но точно не самый худший. Правда немного обидно, что награду эту ты получил только из-за огромного человеческого интереса к тебе и непониманию ЦК, что с этим всем делать, а не за реальные спортивные свершения, которые ты сделал, но я думаю конкретно тебя этот факт не сильно расстроит. Так что завтра увидишь, как в центральных газетах, мгновенно поменяется риторика писак, поскольку ты зацелованный Брежневым, будешь теперь ближайший месяц разъезжать по стране и говорить красивые речи с трибун. Хорошо, тебе и писать ничего не нужно, трепаться ты горазд и без бумажки.

Я застонал под их смеющимися взглядами.

- Надо Иван, надо, - заключил Андропов, - за твоё бренное тело в упорной борьбе победили мы, как те, кто в тебе никогда не сомневался, холил и лелеял, так что поработаешь нам на пользу. Что нужно ответить начальству?

- Так точно Юрий Владимирович, - козырнул я, благо был в фуражке.

- О, хоть чему-то тебя Елена Георгиевна научила за недолгое супружество, - улыбнулся он.

Я открыл рот, но он поднял руку.

- Всё знаю, можешь не говорить про неё, ты правильно поступил. По совести. Мы с товарищем Белым каждый раз удивляемся, как внутри тебя уживаются такие, казалась бы несовместимые вещи.

Мне оставалось лишь скромно пожать плечами в ответ на такую странную фразу. Вскоре мы доехали до Лубянки где меня пересадили в генеральскую «Волгу» и вернули не на базу, а домой. Ира и Варя, вместе с Розой Ивановной ещё около часа с круглыми глазами осторожно трогали звезду Героя, не веря мне, что она настоящая.

На следующий день и правда вышли статьи во всех газетах, где меня целует Брежнев и на улицу стало невозможно выходить, благо работал телефон, данный мне Игорем и продукты доставляюсь без проблем притом отменного качества. Сбылось при этом и второе предсказание Андропова, и я не на месяц, а на целых три уехал в турне по стране, выступая с речами перед колхозами, школами, детскими домами, заводами и фотографировался, фотографировался бессчётное количество раз, превратившись едва не в робота. Во всех местах, кроме обычных пропагандистских лозунгов, я обращался к детям и подросткам, говоря, что, если они испытывают насилие со стороны взрослых или те обижают их, пусть пишут мне письма, я постараюсь им, как Олимпийский чемпион, помочь. Надежда была слабая, что мне будут писать, но не воспользоваться такой уникальной возможностью, я просто не мог, поэтому в каждом городе обязательно вставлял в свою речь обращение к детям, особенно если выступал в детских домах или школах-интернатах.