Дмитрий Распопов – Связь без брака (страница 12)

В комнате повисла тишина, затем мои соседи сами встали и вышли из комнаты. Бык закрыл за ними дверь, подойдя к товарищу.

– Я думаю, ты стал себе слишком много позволять в последнее время, – оповестил он меня, – давно в больничку не попадал? Так это мы сейчас обеспечим.

– Немой, лучше отдай тряпку, и всё, – Губа покачал головой, – ты знаешь правила.

Я бросился к кровати и рывком вытащил дужку, которую заранее ослабил и держал для подобного случая, когда нужно будет защищать свою жизнь.

– Ты сам подписал себе приговор, – они оба отодвинулись от меня, а Губа сказал: – Позови, Бык, ещё троих, нам понадобится помощь.

Тот кивнул и бросился бежать, а я, пошарив рукой за спиной, взял шорты, затем наступил на них ногой и разорвал почти на две половинки, бросив их ему.

– Надеюсь, тебе они будут в самый раз.

Губа оскалил зубы и готов был броситься на меня, но кусок металла в моей руке заставил его быть осторожным, и он дождался товарищей. Они пришли, кто с ножом, кто с такой же дужкой, и, окружая меня в не сильно широкой комнате, радостно заулыбались.

Чтобы ко мне не зашли со спины, пришлось отступить к окну, и когда я упёрся спиной в подоконник, а они поняли, что у меня другого выхода нет, парни бросились на меня вчетвером. Всё, что я успел, – это два раза отмахнуться, прежде чем дужка, такая же, как и моя, не опустилась мне сначала на руку. После чего табурет прилетел мне в голову. Сознание мгновенно поплыло, и я уже не чувствовал, как меня повалили на пол и стали жестоко избивать, зато отлично запомнил свёрнутый набок нос Губы, из которого хлестала кровь.

Глава 8

– Иван! Иван! – голос доносился до меня словно издалека, но он был настойчив, никак от него было не отвязаться. Я с трудом попытался открыть глаза. Картинка расплылась, но затем с трудом собралась в обеспокоенное лицо директора, сидевшего рядом на табурете.

Я попробовал пошевелиться, но мне это не удалось, всё тело было словно один большой синяк, к тому же на груди виднелись бинты. Всё, что я смог, – это оглядеться в поле своего зрения, чтобы понять, что нахожусь не просто в больнице, а, скорее всего, в реанимации.

– Иван! Ты слышишь меня?! – продолжал бубнить директор, так что пришлось кивнуть.

– Сейчас тебя будет опрашивать милиция, не вздумай им что-то сказать, – угрожающе сжал он мне загипсованную руку, и боль прострелила по всему телу, – если будешь молчать, я тебя награжу! Слышишь?!

Я лишь кивнул, не в силах ничего сказать, а он, удовлетворённый, вышел из палаты.

Через час вошедшая медсестра поставила капельницу, с жалостью глядя на меня, а через два, когда я наконец полностью пришёл в себя и мог хотя бы шевелить языком, в палату заглянул человек в синей форме, с накинутым на плечи белым халатом. Его я не знал.

– Иван, привет, я следователь из районной прокуратуры, – представился он, – хотел бы расспросить тебя о случившемся.

– Можете не стараться, – с трудом ворочая языком, хрипло ответил я, – ничего не было, я упал.

– У тебя три резаных раны, две колотых, был почти содран скальп и сломаны рёбра, – нахмурился он, – врачи говорят, просто чудо, что ты выжил.

– Ну, значит, упал в кучу острого металлолома, – пожал я плечами.

– Иван, ты должен помочь мне! Я человек новый, но мне уже надоели вызовы в больницу по детским переломам и травмам, которые постоянно происходят у вас в школе-интернате. Кого ни спросишь, все говорят, что упали. Помоги мне, расскажи, кто тебя избил!

– Вы идиот? – мне было так больно и хреново, что я хотел только одного, чтобы он наконец от меня отстал.

– В смысле? – удивился он. – Ты что себе позволяешь? Ты разговариваешь с представителем советской власти!

– Мы живём в интернате двадцать четыре часа в сутки до восемнадцати лет, – ответил я, – кто хоть слово скажет, тому там больше не жить. Так что прекращайте тут свою агитацию и идите лучше работать самостоятельно.

Он открыл рот, изумлённо покачал головой и сложил карандаш в планшетку.

– Ну, Добряшов, а ведь я хотел с тобой по-хорошему, – сказал он.

– Мне уже и сейчас так хорошо, просто сил нет, – ответил я и закрыл глаза, сил разговаривать и правда больше не оставалось.

***

Крепкий молодой организм быстро приводил себя в норму, мой лечащий доктор только всплёскивал руками на обходах, говоря, что я по темпам выздоровления дам фору любой бездомной собаке. На что я обычно отвечал, что хоть и бездомный, но не собака. Он улыбался, щупал меня, заставлял дышать, слушал лёгкие и в конце концов через две недели перевёл в общую палату, где меня встретили знакомые лица. Которые тут же, едва персонал вышел из палаты, вывалили на меня ушат новостей. В интернат приезжала милиция, и не простой участковый, а кто-то другой, поскольку директор бегал перед ними на цыпочках и вежливо улыбался. После их приезда целую неделю их вкусно кормили и даже выдали новую одежду, но, когда всё улеглось, одежду приказали сдать, а столовая вернулась на прежнюю выдачу помоев. Но все были рады и такому. Ещё из интересного, Губу выписали из больницы, но нос у него остался кривоватым, так что его иногда называли то Носом, то Губой, что его чрезвычайно злило.

Кстати, в интернате начался ремонт, говорят, делают новый актовый зал, так что все с нетерпением ждут, когда стройка закончится. От таких новостей у меня холодный пот пробежал по спине, поскольку никакого актового зала не будет, а строят там звуконепроницаемые комнаты, в которых будут встречать высоких гостей.

Вывалив на меня всё это, знакомые вернулись в свои кровати, а я задумался, правильно ли поступил. Ведь теперь время, проведённое в больнице, помножится ещё и на срок реабилитации, а бегать мне хотелось уже сейчас.

«В любом случае, надеюсь, сломанный нос отвадит от меня желающих присвоить вещи», – решил я наконец.

***

Ещё через две недели я смог наконец ходить, и выздоровление пошло ещё быстрее. Что было приятно – это гость, посетившей меня перед самой выпиской. Я тогда вернулся из туалета, поэтому сначала поразился тишине, царившей в палате, а затем заметил красную от смущения девушку, на которую пялились все до единого парни. Она же стояла возле моей кровати, сжимая в руке авоську, в которой лежали какие-то мелкие кульки, свёрнутые из газеты.

– Лилия? – удивился я. – Ты что здесь делаешь?

– Тебя проведать пришла, мы ведь друзья, – огрызнулась она.

– Да? Ну тогда давай лучше выйдем в коридор… друг.

Она пошла за мной и, когда мы оказались за дверьми и подошли к окну, тут же вручила мне кульки, а авоську забрала себе.

– Яблоки, к чаю там, – сказала она, сильно смущаясь.

– Спасибо, Лиля, – я покачал головой, – я не хочу, чтобы ты обижалась на меня, но, пожалуйста, не приходи больше.

– Почему? – вздрогнула она. – Я сделала что-то плохое?

– Нет, просто не хочу, чтобы ты пострадала. Такие, как я и они, плохая компания, – я показал поворотом головы в сторону палаты.

– Чем же они могут мне навредить? – удивилась она.

Тут я уже не выдержал её наивности и простоты.

– Затащат в туалет и вы…т тебя, так доступнее?

Она нахмурила лоб.

– Что такое вые…т? Это такая игра? Не знаю такой.

Я сделал рука-лицо и понял, что разговаривать с пионеркой бесполезно.

– Вечером, когда с родителями будешь ужинать, спроси у них значение этого слова, – посоветовал я, – они тебе популярно объяснят.

– Да? – удивилась она. – Хорошо, спасибо. Я попробую.

– Ну вот, так что спасибо, но больше не приходи.

Лиля пожала плечами и, повернувшись, зашагала к выходу, я же, вернувшись в палату, к визгу детей и радости подростков, разделил между всеми принесённые сладости. Получилось помалу, но зато честно.

А на следующий день медсестра, улыбаясь до ушей, принесла мне записку, на которой было написано всего два слова, но зато печатными буквами и с кучей восклицательных знаков:

«Ненавижу тебя!»

«Видимо, всё-таки спросила», – удовлетворённо понял я и съел записку, поскольку её некуда было выбросить, а кругом имелась куча любопытных глаз.

В остальном дни до выписки протекали скучно и единообразно, так что я стал делать гимнастику и ОФП, чтобы наконец начинать вспоминать нормальное состояние своего тела, и в интернат вернулся уже немного окрепшим, с горячим желанием добраться наконец до стадиона.

***

– Немой, к директору, – заглянувшая в дверь маленькая девочка крикнула сообщение и сразу убежала.

– Зачастил ты что-то к нему, – Пузо почесал пузо.

– Можешь сам сходить вместо меня, – предложил я.

Он тут же заверил, что просто пошутил. После той памятной драки, в которой я, оказывается, успел не только сломать нос Губе, но и переломал пальцы ещё одному старшаку, все парни моего возраста обходили меня стороной, старшие же разговаривали много спокойней, чем раньше.

Поход к директору всегда был событием, так что я сначала переоделся в школьную форму, повязал галстук, расчесался, взял с собой медаль, дневник, в который вложил грамоту, и, наряженный, отправился вниз.

– Вызывали, Андрей Григорьевич? – протиснулся я через щель и прикрыл дверь за собой.

– Да, Добряшов, присаживайся, – Пень явно находился в хорошем расположении духа.

Я тут же это сделал, скромно примостив попу на уголок стула и сложив руки на коленях.