Дмитрий Распопов – Связь без брака – 3. Время разбрасывать камни (страница 4)

– Patek Philippe, – прочитал я название, взяв их в руку, и стало понятно, почему над ними так тряслись воры. Часы этой марки и в моё-то время стоили космических денег. Например, мои последние, которые я носил, до того как меня поймали на взятке, стоили миллион долларов. Эти же, из белого золота, сплошь усыпанные крупными бриллиантами, стоили точно дороже.

Надев их на руку, я попрощался с улыбчивым персоналом и пошёл к советской команде, с любопытством смотрящей за моим возвращением.

– Это кто, Вань? – поинтересовался у меня Кузнецов. – Не похож на местного.

– Угу, – подтвердил я, – он из Москвы, попросил передать письмо на родину. Я знаю его родню, поэтому не смог отказать.

– А, ну письмо – это ладно, – успокоился он.

Очень скоро для нас подали самолёт, и спортсмены, нагруженные сумками и мешками, словно челночники в 90-х из Турции или Китая, стали грузиться в воздушный транспорт. Я со своей небольшой сумкой смотрелся по-прежнему белой вороной, ну а что, спортивная форма почти ничего не весила, как и мои шиповки, а кеды я сжёг вместе с костюмом, в котором творил всякое, сейчас же я был одет в кроссовки, лёгкую куртку, а подарки Вари занимали совсем мало места.

– Ну всё, домой, – кто-то радостно произнёс рядом со мной из девочек.

Когда самолёт взлетел и стали разносить соки и газеты, сначала в носу лайнера раздался громкий недовольный вскрик. Все заволновались, стали подниматься, чтобы посмотреть, что случилось, но недовольный возглас раздался и ближе ко мне, а вскоре рядом со мной оказался главный тренер сборной СССР, потрясая советскими газетами.

– Ваня, смотри, что эти борзописцы про тебя написали?! Как так можно вообще? Что за ерунда там творится у них в головах?

Его слова вызвали интерес у многих, и легкоатлеты попросили газеты у стюардесс, поэтому вскоре на меня было направлено очень много различных взглядов, в основном сочувствующих. Но были и торжествующие.

Успокоив возмущённого тренера, я взял у него из рук «Труд» и «Известия», посмотрев на первые полосы. На них я был запечатлён в позе Усейна Болта, радостный, довольный, так что название статьи «Позор советского спорта» сильно с ней контрастировало.

«Иван Добряшов, несмотря на предупреждение всех комсомольских организаций и трудовых коллективов со всей страны, всё же оказался включён в состав советской сборной, представляющей нашу великую страну на Олимпиаде в Мексике. Где он продолжил вести себя недостойно гражданина Союза Советских Социалистических Республик, а именно, кривлялся на весь мир, показывая странные позы, зачем-то ходил по стадиону, когда все остальные атлеты мирового уровня уже давно ушли с дорожек».

Тут, конечно, была фотография, когда я успокаивал стадион после установленного мной мирового рекорда. Хмыкнув, я продолжил читать дальше.

«В то время, когда остальные советские спортсмены отдавали все силы, чтобы достичь высоких результатов, он занимался чем угодно, кроме тренировок и стремления к Олимпийским победам».

Дальше шла фотография, где я в кофейне, а на руках у меня сидела куча местной детворы, которым я вешал на грудь значки, а они радостно мне улыбались. Она была в мексиканской газете про меня, так что советские журналисты, видимо, просто перепечатали её оттуда.

«Результатом его отвратительного отношения к порученному страной и партией делу стало то, что он занял лишь третье место на дистанции 400 метров, а эстафету 4 по 100 наша команда провалила именно из-за его неготовности к выполнению своих спортивных обязанностей».

Тут была фотография, где я лежу без сил на дорожке. Там ещё дальше много что было написано, особенно приведены гневные цитаты писем людей со всей страны, говорящих, что такому антисоветчику не место в большом спорте, но самое главное, что ни в одной из статей я не нашёл ни слова о двух золотых медалях и двух мировых рекордах, только про четыреста метров и эстафету четыре по сто. И главное, вранья-то в этом была всего капля, ну не упомянули такую мелочь, как две золотые медали за спринтерские дистанции, с кем не бывает.

«Пид…ы, – в голове почему-то появилось только одно это слово, – ёба…е пид…ы».

– Вань, как так-то? – ко мне подошёл Кузнецов, расстроенно тыкая в статью. – Как так-то? Где хоть слово про твои подвиги? Медали? Где про мировые рекорды?

Я вздохнул, выдохнул и отдал газеты Денису, который впился в них взглядом, косясь на меня. Хоть он и значительно успокоился после той истории с Леной, но явно мне её не простил.

– Не знаю, Сергей Ильич. Видимо, всё узнаем при прилёте.

В самолёте после прочтения всеми газет воцарилось лёгкое уныние, видимо, вспомнили, с каким разгромным общекомандным счётом по медалям нас победили США. За это нам обещали, обязательно последуют оргвыводы. Смешно говорить, по лёгкой атлетике мы завоевали только семь золотых медалей, а американцы тринадцать. В два раза больше! Царившее уныние продолжилось даже тогда, когда самолёт наконец сел в аэропорту Домодедово и мы увидели огромное скопление людей, встречающих спортсменов. Но сначала – паспортный контроль и таможня.

Глаза встречающих нас таможенников горели не менее предвкушающим огнём, чем у тех, кто ожидал на улице. Они вытряхивали все сумки, все вещи, роясь во всём, что было аккуратно сложено и упаковано. Что-то тут же изымалось под недовольные крики хозяев, но большую часть спортсменов отпускали с миром, закрывая глаза на количество ввозимых вещей. Настала и моя очередь.

– Предъявите все свои вещи, пожалуйста, – сказал мне таможенник, когда я поставил свою сумку к нему на стол.

– Это все мои вещи, товарищ, – ответил я, держа под мышкой пластинку.

– Как все? – он удивлённо посмотрел на спортивные вещи внутри сумки и одинокий джинсовый костюм. – Товарищ, вы ведь понимаете, что сейчас не время шутить?

– Я не шучу, – спокойно ответил я, – это и правда все мои вещи.

Он растерялся и, повернувшись, ушёл в служебное помещение, выйдя оттуда уже с двумя людьми с большими знаками различия на таможенной форме. Они удивлённо поковырялись в пропахших потом футболках, вонючих шиповках и обратили внимание на пластинку.

– Это что?

– Пластинка, – я взял её в руки и, размотав газету, показал двойной альбом.

Таможенники переглянулись и нехотя сказали:

– Проходите, товарищ.

Мне поставили в паспорт штамп о прибытии, и я попал в зону, где мигали множественные фотоаппаратные вспышки, а также слышались восхищённые возгласы фанатов. Никаких автобусов на родине не было предусмотрено, каждый должен был добираться теперь сам.

Мне стало так обидно, что я расстегнул куртку, спрятал под неё три свои награды, висящие на шее, и застегнул молнию, подняв воротник. Обойдя основную толпу, не обратившую на меня никакого внимания, я увидел стоящего неподалёку встречающего меня вора.

– Подвезти, Иван? – поздоровался со мной Вазген.

– Почему нет, – пожал я плечами и пошёл за ним.

Мы сели в бежевую «Волгу» с молчаливым водителем за рулём и поехали из аэропорта. Как только мы выехали на основную дорогу, я тут же снял часы с руки и отдал ему. Он их надел.

– Долг закрыт, можешь передать это Игорю сам, – прокомментировал он, сам внимательно рассматривая часы.

Я лишь пожал плечами, мне было всё равно, какие у них взаимоотношения, я это делал только с одной целью – сблизиться через Игоря с его семьёй.

– Покажешь? – неожиданно сказал он, показав пальцем на мою шею. – Никогда не видел.

Расстегнув куртку, я показал ему медали. Он осторожно потрогал золотые, восхищённо покачав головой, сказал:

– Как-то несправедливо всё это.

– А где она, справедливость? – я откинулся на сиденье. – Нет её.

Он расстроенно поцокал языком, но не стал ничего больше говорить. Мы доехали до базы ЦСКА, и он протянул руку, которую я снова проигнорировал.

Он хмыкнул и убрал её.

– До встречи, Иван.

– Лучше всё же прощайте, Вазген.

Он широко улыбнулся.

– Ты так же говорил в прошлый раз, а судьба снова свела нас. Её не обманешь.

Пожав плечами, я пошёл на КПП, расстёгивая куртку и попадая в руки караульных, которые, восхищённо охая и ахая, стали рассматривать медали и поздравлять меня с победами. С трудом вырвавшись от них и отказавшись от чая, я прошёл в свою комнату, которой не мешала уборка, и, бросив сумку на пол, упал на кровать. В голове ещё стоял гул винтов самолёта. К сожалению, отдохнуть мне не дали.

Глава 3

– Ваня! – раздался громкий голос, и дверь открыли без стука.

– Товарищ Белый, – скривился я, словно съел лимон, – я только приехал.

– Я знаю, мы тебя в аэропорту видели, – улыбнулся он, – не стали пугать того, кто тебя ещё встречал, так что поднимайся, надевай медали и поехали.

– Куда? – насторожился я.

– Знакомиться, – хмыкнул он.

– А можно мне хотя бы душ принять и переодеться?

– Ваня, ты эти свои девчачьи замашки мне тут брось, – он дал мне шутливую затрещину, – поехали, этот человек не будет ждать.

– У меня же нет здесь прослушки? – поинтересовался я у него, словно между прочим.

Комитетчик нахмурился.

– Хочешь что-то сказать? Тогда лучше на улице.

– Ваш ответ, товарищ Белый, ну вообще меня не успокоил, – вздохнул я, надевая обратно медали и застёгивая куртку.

Мы вышли из общежития и пошли по стадиону к КПП.

– Прежде чем разговаривать с товарищами из Первого главного управления, – тихо сказал я ему по ходу, – хочу, чтобы вы знали. Нашего агента пасли американцы, причём, похоже, точно зная день, когда мы должны были с ним встретиться.