Дмитрий Раскин – Лабиринт «Возничего» (страница 2)

– Вы знаете, Томпсон, я уже как-то догадался, что меня подозревают в двойном убийстве.

– Не торопитесь с выводами, мистер Гордон. Здесь не всё так просто, – сам не ожидал, что выдам такую пошлость.

– Ну а этот Джон, как его, Гордон. – Гордон решил вдруг вернуться к предложенному мной формату, одновременно пародируя его – он как, прошел все эти ваши детекторы лжи, процессоры правды?

– В том то и дело, что да! И это еще больше все усложнило.

– В смысле? – Гордон вышел из роли.

– Его показания слишком искренние. А это бывает…

– Подождите, – он останавливает меня. – Дайте, я отгадаю. У фанатиков и душевнобольных, так?

– Примерно.

– Следовательно, банальным преступником меня все-таки не считают. Польщен, конечно.

– Триста лет назад сидящий на моем месте ответил бы вам что-то вроде: «здесь вопросы задаю только я».

– Ах, так мы уже поменялись местами? – усмехнулся Гордон. – Хорошо, задавайте.

– Зачем вы стерли записи с первой планеты, Гордон?

– Я дал слово ничего не говорить на эту тему. А ваши датчики подтвердили, что это действительно так?

– То есть вы даете понять, что стерли не вы?

– Всё! – он показывает руками крест-накрест, больше ни слова.

– Ладно. – Я встаю, начинаю ходить возле своего стола. – Вы хотите человеческого разговора? Уже месяц как, да? Как вы думаете, почему полеты в состоянии анабиоза, начавшись с вас, на вас и закончились?

– Вы же сами говорили о новой телеологии, смене цивилизационной парадигмы.

– Всё несколько проще, Гордон. Эксперименты показали, в половине случаев вышедшие из анабиоза становятся другими. То есть, у нас есть основания подозревать, что Джон Гордон на самом деле не есть Джон Гордон. А это как раз тот самый, второй, худший по сравнению с выскобленным до первозданной белизны сознанием и подсознанием астронавта случай. И это куда серьезнее вашего фанатизма или же психического заболевания… Да, конечно, в вас живет тот поразивший вас когда-то запах сирени после дождя, пусть вы давным-давно забыли его. А стыд за то, что отняли игрушку у крупного, рослого, но совершенно беспомощного мальчика. Вы же знали тогда, что не получите отпора. Но та история с юной Линдой почему-то совсем вас не мучает, хотя должна бы, и вы помните о ней в подробностях даже, но так, формально. Такие вот формальные угрызения совести, да? А голограмма кинозвезды, что вы однажды увидели у отца в кабинете, предопределила ваши сексуальные пристрастия. Она-она. А не то, что вы всегда считали. Вы по-прежнему любите картофель, обжаренный в оливковом масле, пусть давно уже забыли его вкус. Тонкокожий картофель с кусочками сыра и бокалом красного.

– Какой прогресс в деле сканирования личности, – скривился Гордон.

– Вы разочаровались во всем, во что верили до полета. Посчитать ли это доказательством того, что вы не вы или же подтверждением вашей идентичности?

– Значит, я действительно люблю картошку? – как бы самому себе сказал Гордон. – Надо будет попробовать.

– Здесь неподалеку есть весьма неплохой ресторанчик, могу дать адрес, – я опять сажусь за свой стол.

– В чем же меня на самом деле подозревают, Томпсон?

– Вы неправильно формулируете вопрос.

– Хорошо, я скажу так: с моим появлением чего боятся?

– Мы – я начал с этого «мы», отвергая как бы эти его «подозревают» и «боятся», предлагающие они боятся, они подозревают.

Он понял меня и не протестовал. Что же, раз «человеческий разговор» уже закончен.

– Так вот, мы, – я знал, конечно, что с точки зрения тактики поступаю сейчас неправильно, – как ни смешно, просто не понимаем, чего бояться.

– Получается, для меня надежды нет?

Я впервые видел у Гордона не раздражение, не гнев или отчаяние – непроходимую усталость.

– Вы должны нас понять (да вы и понимаете!) вы были в ситуации, в которой равновероятно всё – всё что угодно. И всё недоказуемо, в смысле непроверяемо – я чувствовал, чем больше сейчас пытаюсь говорить сочувственно, человечно, тем суконнее, бездушнее у меня получается. – В конце концов, вы сами создали ситуацию, – я перешел в наступление – вы все трое, или же кто-то из вас, стерев записи, все материалы, уничтожив всякие доказательства.

– Ну да! – перебил меня Гордон. – Что если там мы имели дело лишь с миазмами собственного разума? И разыграли с ними ту жуткую драму… – он, было, осекся, но тут же продолжил. – А может контакт с инопланетной цивилизацией, о котором я твержу здесь уже целый месяц, был реальностью, но я принял за суть его мнимость? А на самом-то деле, меня запрограммировали на служение им. То, что я об этом ничего не знаю, лишь подтверждает изощренность инопланетного разума, не так ли?! К тому же моё постанабиозное состояние могло упростить им задачу. А Марка и Стою устранили как не поддающихся по каким-то причинам «программированию», логично? Причем, могли устранить моими руками. Будете возражать?

– У моих коллег есть куда как более экзотические версии, – отвел глаза я. – Что касается Гордона как исполнителя некоего замысла иной цивилизации относительно нас… Лично я не думаю, будто замысел обязательно должен быть зловещим. Но нам не нужны любые замыслы, пусть даже самые добрые, самые благостные.

– А если мы с вами, дорогой Томпсон, всё усложняем? Я просто-напросто убил своего командира и свою любимую, чтобы завладеть их кредитками. Как вы считаете, а?!

– Мне жалко вас, Гордон, – еще мгновение назад я не знал, что скажу это. И не знал, что мне жалко его. – Если бы вы вернулись лет так на пятьдесят раньше, вам по результатам такого расследования, скорее всего, предложили заняться научной работой где-нибудь на Плутоне – и гуманно, и достаточно далеко от Земли. Но сейчас даже об этом речи нет. Это вы, вы хотите донести до нас, – я на этот раз удержался от «истины» – некое знание, что должно предостеречь нас, удержать от непоправимого и всё такое. Но жизнь изменилась за триста лет. Вы же сами заворожены научными и технологическими достижениями земной цивилизации.

– Заворожен. – Кивнул Гордон.

– Вам еще только лишь предстоит узнать, понять, разобраться. И это займет целый отрезок вашей жизни, может, даже всю жизнь. И вы вполне отдаете себе в этом отчет. Вот, к примеру, – Европа. Для вас это что? Континент, история, культура, цивилизация. Но для ваших… э, – я попытался подобрать слово, – новых современников, это, прежде всего, спутник Юпитера, на котором на сегодняшний день проживает каждый десятый землянин.

– Я об этом уже читал, – пробурчал Гордон.

– Мы научились создавать искусственную атмосферу у более-менее пригодных для нас планет. Мы формируем эко и биосистемы на них, управляем климатом, – эта интонация экскурсовода, ораторствующего перед группкой инопланетных туристов меня самого покоробила. – Профессии сегодняшнего дня – астроархитектура и астродизайн. И по всему судя, Европа в следующем веке станет центром человеческой цивилизации. Кстати, покрой костюмов за это время тоже существенно изменился.

Гордон вяло кивнул. Я замолчал. Получилась пауза и довольно тягостная. Наконец, он сказал:

– Ну а как насчет «истин и смыслов»? – этими «истинами, смыслами» он пародировал меня.

– Да не особенно. Хотя каждый здесь сам по себе в большей мере, нежели раньше. Мы вроде бы поняли, что надо вглядываться вглубь самих себя и разочаровались в Космосе как в инструменте такого вглядывания.

Я видел, что Гордон удержался от усмешки.

– Космос, – спросил он, – это теперь то, что за пределами солнечной системы?

– То, что в пределах, уже дом.

– И в этом доме вы занялись «вглядыванием»?

– Вы несколько торопитесь с вашим сарказмом, Гордон. Мы не обольщаемся. И не слишком зависим от… – я запнулся, – от надежды, что ли… Если только сие не очередная иллюзия наша. А так – мы поверили, что надо «вглубь», а не «вширь» и не «вверх», и на этом пути тут же возникли свои школы, своя борьба самолюбий, своя мода, свои штампы. Но, кажется, мы настолько умны теперь, что не принимаем больше свое понимание всего этого за мудрость.

– Это и есть вкус вашего бытия?

Мне показалось, будто Гордону стало даже и легче. И это мне не понравилось.

– Привкус, наверное, – ответил я. – Это не катастрофа, не неудача даже – только лишь безысходность.

– Вы ее и добивались?

– Вряд ли. Но мы все-таки нравимся самим себе в безысходности.

– Я понял. – Сухо сказал Гордон.

– А космос мы, конечно же, продолжаем исследовать. – Это я уже дабы избежать новой паузы. – Просто несколько изменилась иерархия целей.

– И вы не ждете от него чудес? Не обольщаетесь насчет Контакта. А на этой вашей Европе… кстати, как надо говорить: «на» или же «в» Европе?

– Все-таки «на», но мы ее обжили настолько, что все чаще говорим «в».

– Так вот, актов суицида на сто тысяч населения, если верить вашим газетам, там в три раза больше, чем на Земле.

– В три с половиной, – поправил я.

– Ладно, давайте адрес – вдруг сказал он.

– Какой? – не понял я.

– Ну, адрес ресторанчика, вы обещали.

– Хотите проверить, в самом ли деле любите картофель в оливковом масле?

– Я хочу есть.

Он ответил резко, резче, чем следовало. Я дал ему карточку ресторана.

– Ну что, мистер Гордон, до завтра?