Дмитрий Ра – Имперский Хранитель. Том 4 (страница 8)

Скорбенко подгоняет автобус ровно через час – не к самому лагерю, а к условленному месту, не доезжая. Не хотелось бы ещё до выезда шокировать его видом нашей необычной компании без грима, то есть без накидок с капюшонами, а то так и выезд сорвётся. Хотя, неизвестно, кого самому Скорбенко довелось перевозить на своём «Ритуале».

Мы уже здесь, пришли заранее. Слышу автобус ещё издалека – старичок тарахтит так, что земля под ногами вибрирует. Он останавливается, выпуская густой клуб чёрного дыма с запахом солярки и перегретого масла – запах, который я теперь волей-неволей буду ассоциировать с нашими авантюрами.

Скорбенко вылезает из кабины, опирается на трость, оглядывает лагерь. Спокойный, уверенный.

– Ваша братия готова? – хрипит он, сплёвывая в сторону.

– Почти. Давай поможешь с погрузкой.

– Я шофер, а не грузчик, – ворчит он, но всё равно лезет в багажный отсек, принимает наши мешки и пакеты с запасами. – Я там на заправку заезжал, пока вы тут дрыхли. Полный бак залил. Двести литров, представляешь?

– Намёк понял, будет оплачено.

– А то, – он постукивает себя по груди. – Я человек скрупулёзный.

Иномирцы уже устраиваются внутри салона, сгружают мешки с продуктами. Замечаю, что кто-то даже прихватил свою миску и деревянную ложку.

В салоне пахнет старым кожзамом, конечно же машинным маслом и сладковатой вонью ароматизатора на зеркале заднего вида. Пластмассовый ёжик в цветочек, ёлки-палки. Я решаю не спрашивать, откуда он взялся – мало ли какая история от водителя похоронного автобуса стоит за этим ёжиком…

Ещё раз окидываю взглядом наш отряд. Пятнадцать иномирцев в балахонах, краги в задних рядах, сильверы в середине, скитальцы отдельно на передних местах – все молчат, смотрят на меня.

– Раньше было «Агентство «Кодекс», – объявляю я. – Теперь – «Агентство «Ритуал». Похороним их режим.

Скорбенко качает головой, залезает за руль.

– Шутник, – бросает он, не оборачиваясь.

Автобус трогается. Несмотря на то, что едем по явно хреновой лесной дороге, транспорт идёт неожиданно плавно – Скорбенко, однако, ювелир, ведёт аккуратно, хоть и тачка старовата, и под нами что-то стучит и подвывает на каждой неровности. Лес за окном редеет. Сосны сменяются берёзами, потом полями, потом опять лесом, но мелким.

Через двадцать километров нас встречает первый пост. Патрульное авто поперёк дороги, как всегда двое в форме УНМА. Один с планшетом, второй с амулетом на шее – для проверки на магию.

Подходят к водительской двери. Скорбенко опускает стекло, протягивает документы:

– Автобус ритуальный. Везу тело. Инфекция – закрыто, не вскрывать, – говорит он ровно..

Патрульный заглядывает в салон – видит рясы, капюшоны, лица под ними не разобрать.

– Кто такие? – спрашивает, кивая на пассажиров.

– Монахи. Община, – Скорбенко не моргает. – Провожают усопшего. Их вера не позволяет показывать лица на похоронах.

– Лица покажите, – настаивает патрульный. – Приказ.

– Не положено, начальник, – вежливо, но твёрдо говорит Скорбенко. – Им после этого обряд заново проводить. А покойный, – он указывает в сторону багажного отсека, – из их числа был. Особо чтимый.

Нити патрульного – серые, с лёгким желтоватым оттенком. Ему лень связываться, он хочет перекурить и забыть о том, что надо кого-то останавливать и проверять. Он возвращает документы, машет рукой:

– Езжайте. Но без остановок в черте города. И чтобы к вечеру снова были за МКАДом.

– Вас понял, – Скорбенко отдаёт воинское приветствие, плавно трогается.

Ирина выдыхает рядом со мной:

– Пронесло. Аж пот прошиб.

– Он сам не хотел связываться, – отвечаю. – Ритуальные автобусы – такая себе примета для патрульных. Говорят, на них, как там, весь негатив переходит от покойников. Бред, конечно, но может сработать покруче любой магии.

Следующие два поста пропускают нас вообще без остановки. На четвёртом посту патрульный с планшетом смотрит наши документы минуты две, потом спрашивает:

– А чего пассажиры молчат?

Я отвечаю:

– Обет молчания. Траур.

Он пожимает плечами и отпускает.

Через часа полтора выруливаем на МКАД и какое-то время едем в потоке фур, сквозь выхлопную гарь мегаполиса, мимо щитов с портретом Императора. Скорбенко чертыхается, крутит руль, петляет между тихоходами.

В какой-то момент он сворачивает на съезд, и автобус ныряет в промзону. Здесь всё серое: заборы, асфальт в трещинах, из которых торчат целые кусты, ангары с облупившейся краской, трубы, из которых ничего не дымит. Дорога скоро становится грунтовкой – две колеи, между ними трава.

Через десять минут он останавливается у высоких металлических ворот. Краска облезла, на одном столбе старая камера, на другом – домофон, весь в царапинах.

– Склад Новикова, – объявляю я, выходя. – Приехали.

Скорбенко сигналит – коротко, два раза. Тишина. Потом скрежет, и ворота начинают открываться, медленно, с протяжным стоном, будто их не открывали сто лет.

Пожилой сторож в телогрейке, лицо испитое, глаза цепкие, навылет. Он щурится на меня, узнаёт.

– А, тот самый, – говорит негромко. – А Борис Борисович не предупреждал.

– Борис Борисович не в курсе, – отвечаю. – Но мы свои.

Он смотрит на автобус, качает головой.

– Проходите. Старший ждёт.

Внутри ангара – полутьма, редкие тусклые плафоны под потолком. В дальнем конце я различаю ящики, стеллажи, а на них – серебристые силуэты.

Восемнадцать сильверов. Те, кого мы когда-то сюда эвакуировали. Живы, здоровы, даже немного отъелись – у одного проступает пузо, хоть и металлическое. Сидят на ящиках, переговаривается на своём – голоса высокие, мелодичные, как колокольчики.

Из глубины выходит Старший. Нити синие, ровные, настороженный, но без враждебности.

– Артём, – понимаю я через артефакт-переводчик. – Не ждали.

– Привёл подмогу, – киваю в сторону автобуса. – Пятнадцать бойцов. Сильверы, краги, скитальцы. Разместишь у себя?

Старший смотрит на иномирцев, которые уже входят в помещение. Один краг спотыкается о порог, чертыхается. Сильвер из местных, сидевший на ящике, издаёт мелодичную трель – похоже, усмехается, но Старший бросает на него взгляд, и тот затихает.

– Место есть, – объясняет сторож. – Но чем их кормить? Борис Борисович под арестом, связи толком с ним нет. Запасы на исходе.

– Организуем, – отвечаю.

Старший кивает, командует своим:

– Освободить угол, принести подстилки.

Сильверы начинают перетаскивать ящики, кто-то подаёт команды, мелодично, будто поёт, и этот звук в бетонных стенах звучит даже неожиданно красиво.

Сторож, стоящий в дверях, кашляет, трогает козырёк.

– Вы это… долго будете?

– Я сейчас уеду, – говорю. – Остальные... Надеюсь, недолго. Зависит от того, как скоро свергнем самозванца.

Он вздыхает, достаёт из кармана смятую пачку «Беломора», но не закуривает, просто мнёт в пальцах.

– Новикову, если свяжетесь, передайте: Семёныч не подвёл.

– Передам, – обещаю.

Объясняю прибывшим вкратце через переводчика:

– Здесь жить. Слушаться Старшего. Я скоро вернусь.

Краг, тот, что застревал в капюшоне, здоровенный, молчаливый, вдруг подходит ко мне, хлопает по плечу своей каменной ладонью. Это прям даже весьма ощутимо, но я не показываю вида.

– Удачи тебе, человек, – хрипит он.