Дмитрий Пучков – Норд-Ост. Заложники на Дубровке (страница 34)
Однако и спасатели, и врачи скорой что-то почувствовали. Директор московской Службы спасения Александр Шабилов дал команду спасателям из разных районов столицы выдвигаться к Дубровке. И, хотя спасатели готовились к работе на завалах, а не к спасению пострадавших от газа людей, они были на месте очень скоро. "Мы прыгнули в машины и поехали. Причем до последнего момента мы так и не знали, чем все закончится, и только при подъезде к ДК получили команду сразу приступать к выносу пострадавших. Вздохнули с облегчением — значит, здание террористы все-таки не взорвали"[365]. Подъезжали и скорые, но подъезды к ДК были забиты тяжелой техникой для разборки завалов — ведь в оперативном штабе готовились к самому худшему. Врач Николай Степченков, всего несколько часов назад выносивший из здания раненных террористами людей, впоследствии вспоминал: "Возле Дома культуры образовалось целое скопление машин, пробка. Скорой не пробиться. Тогда я кричу помощнику: "Хватай ящик с инструментами и побежали!" Смотрим — на крыльце уже десятки бездыханных тел. Много пожилых, некоторые мертвые. А из театра выносят все новых и новых людей"[366].
"Первое, что бросилось в глаза, когда вбежали внутрь, — кровь, — вспоминал руководитель "Диггер-Спаса" Вадим Михайлов. — На остатках выбитых стекол, на полу… И очень много людей — видимо, когда все это началось, они толпой бросились из здания. Кто-то сам выбирался из здания, кто-то стоял, кто-то сидел на полу. Но большая часть лежала вповалку. Девушка лет, наверное, 16–18 лежала прямо в проеме выбитого окна на первом этаже. Я ее подхватил: "Идти можешь?.." Она попробовала было, но ноги отказали: шоковое состояние. Пока нес к скорой, обняла меня за шею, бормочет что-то, целует…"[367]
И врачи, и спасатели в сложившейся ситуации немного растерялись: все-таки они были гражданскими и "включиться" сразу в ситуацию не могли. Спецназовцы же не колебались, они знали, что делать. "Они разбивали стекла, давая доступ свежему воздуху, — вспоминал Александр Шабилов, — они же, в тяжелых своих доспехах — в бронежилетах, с оружием, — таскали людей. Каждый сотрудник "Альфы" нес по одному человеку, а это очень тяжело, потому что, когда человек без сознания, он становится тяжелее. Ко всему прочему, в общей своей массе альфовцы были без противогазов… Альфовцы на сомнение места не оставляли: одни из них выносили пострадавших, другие делали им искусственное дыхание, третьи кололи препараты. Эти ребята делали то, что уже должны были делать, по идее, другие, — они спасали"[368].
Положение заложников было крайне тяжелым, причем не столько из-за примененного при штурме газа, сколько из-за перенесенных ими страданий. "Даже абсолютно здоровый человек не в состоянии выдержать тот набор факторов, который был при захвате, — объяснял потом министр здравоохранения Юрий Шевченко. — Первое — стресс. Второе — и это уже самое главное — люди были обездвижены на протяжении 60 часов. В этих условиях из-за застоя крови нарушается обмен веществ, в тканях вырабатываются токсины, они скапливаются в не снабжаемой "свежей" кровью части организма и отравляют его… Людей, которые долгое время были обездвижены, сняли с кресел, резко активировали их кровообращение — произошло отравление их собственными токсинами. Нормальному человеку… необходимо пять литров воды в сутки. Четыре литра — это минимум для того, чтобы поддерживать физиологические функции организма. Заложникам же доставалось в лучшем случае 300–400 граммов, да и то не всем. Обезвоживание у пострадавших было чудовищное!.. Есть еще один фактор, пожалуй, самый главный. Человек постоянно дышит. 60 часов 800 человек перерабатывали один и тот же воздух! Только от одного этого можно умереть. Не надо забывать и те болезни, которые есть у людей"[369].
Сотни машин скорой, подготовленные столичными властями, попросту не могли подъехать к зданию, а доставить отравленных людей в больницы было нужно как можно быстрей. Ближе скорых стояли автобусы, изначально предназначавшиеся для эвакуации "ходячих" заложников; таких, однако, почти не оказалось. И тогда отравленных людей стали сажать в автобусы: "А ты чего встал! Давай под загрузку!" Большинство пострадавших, впрочем, везли в скорых.
Для снятия наркотического отравления (а примененный газ оказывал наркотический эффект) применяется лекарство налоксон; как только начался штурм, в медслужбу города поступил приказ срочно обеспечить скорые и больницы дополнительным запасом налоксона[370]. Потом власти обвиняли в том, что они не сказали медикам формулу газа; упреки были несправедливы — чем лечить пострадавших, врачам было сказано почти сразу.
Но спасти всех пострадавших было практически невозможно; некоторые были мертвы уже тогда, когда их выносили из здания. Коробки с налоксоном подтащили ко входу в здание, и лекарство кололи все, кто только мог. Суматоха была ужасная. "Отметок об инъекциях никто не делал, — рассказывал потом один из медиков, — сгоряча кололи по два и три раза. А это смертельные дозы"[371]. Врач Николай Степченков: "Мне раньше приходилось с наркоманами работать. У пострадавших были точно такие же симптомы передозировки, как у наркотических средств, — узкий зрачок и отсутствие дыхания. Надо было делать укол, чтобы восстановить работу легких и сердца. В какой-то момент я заметил, что двое спасателей мимо нас несут людей в автобус. Я им кричу: "Без укола не увозить, всех заложников сюда! Иначе живыми не доедут!" Они стали нам всех подтаскивать. Скольких успели развести по больницам, когда еще врачи не подошли, сказать не могу"[372].
В результате теракта 23–26 октября погибло 130 человек. Кто-то из них был убит террористами, кто-то впоследствии умер в больницах, однако большая часть погибла в течение нескольких часов после штурма во время неподготовленной операции. По всей видимости, единственной причиной случившейся трагедии был стереотип восприятия.
Медики, привлеченные к спасению людей, действовали, как полагается в обычных условиях — довезти людей до больницы и там спасти. Однако условия были чрезвычайными, и людям следовало оказывать первую помощь на месте. К этому медики (и вообще никто вокруг) психологически оказались не готовы. "Это алгоритм любой катастрофы. Ошибка — это стереотипное мышление в экстремальных обстоятельствах. Вот власти сейчас говорят: "Мы все делали правильно". Вы не правильно сделали. Вы сделали как всегда. И получили трупы"[373].
Вероятно, случившейся трагедии можно было и избежать, хотя, честно говоря, в сложившейся ситуации это достаточно трудно представить. Для того чтобы спасти всех, был необходим специфический опыт, которого ни у оперативного штаба, ни у врачей, ни у спецназовцев попросту не было — ведь для освобождения заложников газ применялся впервые за историю отечественных спецслужб.
"Сейчас, на холодную голову, легко обсуждать наши действия, — справедливо скажет потом председатель комитета здравоохранения Москвы Андрей Сельцовский. — Генерал Ермолов писал о такой ситуации "Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны". Попробуйте принять абсолютно правильное решение, когда времени отпущено — минута"[374].
Главная ошибка, по всей видимости, была допущена в самом начале. "Штаб — настоящая военная организация. Там должен быть один руководитель, которому обязаны все подчиняться, — заметил потом заместитель председателя комитета по обороне Госдумы Алексей Арбатов. — В конце концов, произошло беспрецедентное по масштабам ЧП, и уже в первые часы после захвата заложников, на мой взгляд, следовало ввести в Москве на период кризиса закон о чрезвычайном положении". В любой стране мира это сделали бы автоматически, а зевак и журналистов заворачивали бы еще за километр до места теракта. Почему этого не было сделано в Москве, остается лишь гадать: возможно, власти опасались, что в этом случае СМИ и "либеральная общественность" традиционно начнут кричать о тоталитаризме, "раскачивать" обстановку — и тогда шансы террористов на успех значительно увеличатся.
Это лишь предположение, но если бы общество доверяло власти, а власть могла бы в критической ситуации пользоваться общественной поддержкой — тогда, быть может, жертв среди заложников оказалось бы меньше.
Но власти приходилось действовать в одиночку, и трагедия случилась, хотя гораздо меньшая, чем можно было бы ожидать. Было спасено 650 человек, 129 погибло. "Но давайте не забывать. Все погибшие — на совести террористов. Все спасенные — на счету спецназа"[375].
С эвакуацией пострадавших уложились за час; страна еще не знала о жертвах, и в то раннее утро всеми, кто стоял у оцепления, кто смотрел телевизионные новости и слушал радио, — всем многомиллионным народом России владело радостное чувство избавления от казавшегося бесконечным и безвыходным кошмара. "Толпу рассекают скорые, — вспоминал один из журналистов. — Скорые — это страшно. Но сейчас — чувство прорыва. Рассветное чувство. Все закончилось"[376].
Возможно, власти решили дать стране насладиться этим чувством; по крайней мере, о жертвах среди заложников они официально объявили лишь в середине дня. А утром информационные агентства практически непрерывно передавали заявления иного характера. "Мы располагаем сегодня намного большей информацией, чем вчера и буквально несколько часов назад, — глядя в телекамеры, сказал замминистра внутренних дел Владимир Васильев. — Уверен, что сейчас мы вычистим не только Москву, но и всю Россию от этой скверны". В районах, прилегающих к "Норд-Осту", и в других районах Москвы задержаны около тридцати пособников террористов, заявил спустя несколько часов министр внутренних дел Борис Грызлов. Заявления эти имели не сколько практический, сколько психологический смысл. Как в старом фильме: "Идите и скажите всем в чужих краях, что Русь жива. Пусть без страха жалуют к нам в гости, но если кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет. На том стояла, стоит и стоять будет Русская земля". Это было так радостно и так важно чувствовать всем жителям страны, в эти недолгие часы вдруг снова ощутившими себя единым народом единой страны. Русь жива! — вот был смысл заявлений высоких чиновников.