Дмитрий Пучков – Норд-Ост. Заложники на Дубровке (страница 21)

Потом англичанину даже хотели показать зал, но передумали и лишь еще раз продемонстрировали смертниц.

Когда вышедшего Франкетти допросили, в оперативном штабе остались довольны. Во-первых, террористы в настоящий момент явно не собирались устраивать бойню; эту опасность удалось снять. Во-вторых, со всей очевидностью выяснилось, что, хотя террористы очень умело режиссируют действия СМИ из захваченного ДК, при непосредственной встрече с журналистами они допускают очевидные ошибки, очень полезные для контрпропаганды. Становилось ясно, что, хотя теракт спланирован очень профессионально, исполнители — непрофессионалы. Это обнадеживало.

Раз так — контакты с террористами необходимо было расширить.

К вечеру четверга к захваченному театральному центру наконец прибыл Григорий Явлинский. Из Томска, где он оказался в момент теракта, он автомобилем добирался до Новосибирска, а потом рейсовым самолетом — в Москву. Все это время лидер "Яблока" разрабатывал предложения по урегулированию ситуации в Чечне; собственно говоря, его позиция по этому вопросу была хорошо известна. "Яблоко" все время выступало против проведения в Чечне военных операций; позиция партии была принципиальной и вызывала уважение даже у тех, кто считал ее ошибочной. Однако какие конкретно предложения разработал прилетевший в Москву Явлинский, знали лишь в Кремле и оперативном штабе. Только после завершения кризиса лидер "Яблока" обнародовал свою тогдашнюю позицию. "Мы разрабатывали иной вариант действий: постепенно, шаг за шагом вести переговорный процесс, в ходе которого можно было надеяться на поэтапное освобождение заложников или хотя бы их части, — заявил Явлинский. — Мы считали, что так называемые требования, которые сводятся к тем или иным формам переговорного процесса или политическим жестам, уж по крайней мере обсуждаемы, когда дело касается жизни и здоровья людей… Мы считали необходимым использовать весь ресурс такого рода, пока он не будет исчерпан"[251].

Собственно говоря, в том, что позиция Явлинского и его партии будет именно такой, в общем-то, никто не сомневался. Поэтому гораздо больше руководство оперативного штаба интересовали не предложения "Яблока", а судьба вошедших в здание докторов Леонида Рошаля и Анвара Эль-Саида. С тех пор как они вошли внутрь, прошло почти шесть часов; на связь врачи не выходили. Ничего об их судьбе не смог сказать и недавно побывавший в ДК Марк Франкетти. В оперативном штабе не на шутку волновались за судьбу врачей.

Поэтому, когда в одиннадцать часов наблюдатели заметили, что из здания вышли двое врачей и направились к оцеплению, в оперативном штабе вздохнули с облегчением. Правда, хорошие новости пришли одновременно с плохими: доктор Рошаль подтвердил, что террористы очень пристально контролируют ситуацию в захваченном здании. "Готовность к вражде была постоянная, — сказал Леонид Михайлович, — они все время остро следили за тем, что я делаю, что говорю, за каждым словом. Очень боялись шпионов"[252]. К тому же, сопоставив информацию разных людей, побывавших в здании, в оперативном штабе поняли, что террористы после каждого посещения меняют расположение взрывных устройств. Да, большинство из бандитов были непрофессионалами, но имелись там и те, кто четко знал, как надо действовать.

Вся эта информация была очень полезной; чтобы получить новую и одновременно разрядить напряжение у террористов, в здание направился очередной переговорщик, Григорий Явлинский. Лидер "Яблока" вошел в захваченный театральный центр около полуночи; и зеваки, и к этому времени журналисты потихоньку стали расходиться, и потому это осталось практически незамеченным.

"В ночь с 24 на 25 октября я зашел в здание захваченного центра, — вспоминал Явлинский. — В здании меня остановили трое людей в масках, они были вооружены. Они провели меня в подсобное помещение буфета, где находились трое человек уже без масок, по виду чеченцы. Один из них оказался Бараевым, другой был его помощник Абу-Бакар, третий мне неизвестен. Я предложил им сформулировать свои требования к властям, чтобы можно было отпустить ни в чем не повинных заложников. Мне было сказано, что их требованием является вывод войск из Чечни. Я заявил, что данное требование в короткие сроки выполнено быть не может. В ходе переговоров мы остановились на трех пунктах требований: прекращение со следующего дня применения в Чечне тяжелого оружия, а именно артиллерии и авиации; прекращение зачисток; разговор по телефону между Путиным и Масхадовым. Мне захватчики сообщили, что они готовы к смерти и из центра они в любом случае живыми не выйдут, однако, если их требования выполнены не будут, они готовы начать убивать заложников. Эту их угрозу я воспринял серьезно, хотя в их словах и было много бравады, они пытались осуществлять запугивание возможными расправами и оказывали психологическое воздействие"[253].

"Среди них не было никого, с кем можно было бы говорить о политике", — подытожил впоследствии Явлинский[254]. Это закономерное обстоятельство, судя по всему, удивило политика: в здании оказались не вменяемые люди, с которым можно было бы вести диалог, а обыкновенные бандиты.

Выйдя обратно, Явлинский от общения с журналистами отказался и, побывав в оперативном штабе, отправился в Кремль — информировать об обстановке руководство страны. "Я не общался с прессой умышленно, — скажет потом лидер "Яблока". — Я считаю это совершенно неправильным ни с какой точки зрения и непрофессиональным"[255].

Несмотря на странные иллюзии, испытываемые Григорием Алексеевичем по отношению к возможности ведения политического диалога с террористами, его поведение в кризисной ситуации оказалось очень ответственным и выдержанным; в отличие от многих других депутатов Госдумы, делать себе политический капитал на трагедии Явлинский не стал. Тем временем были собраны все необходимые заложникам медикаменты, о которых сказал Рошаль. Сделано это было с поразившей профессора оперативностью: никаких аптек не понадобилось, и буквально через сорок минут все лекарства (более шестидесяти наименований) были готовы для передачи в здание.

Одновременно с террористами велись переговоры о том, что в здание будет допущена съемочная группа одного из общенациональных телеканалов; террористы выбрали НТВ — по-видимому, памятуя о том, как во время первой чеченской войны этот независимый телеканал фактически воевал на стороне террористов, озвучивая их пропаганду. Но с тех пор утекло много воды: уже и время было не то, и телеканал не тот, и потому в оперативном штабе особенно по этому поводу не беспокоились. Напротив, интервью, данное террористами британцу Франкетти, уже показало, как могут быть полезны в сложившейся ситуации журналисты, и потому разрешение на проход в театральный центр энтэвэшникам дали без особых проблем.

В это же время по приказу оперативного штаба милиционеры стали проводить "облавы" и выгонять из верхних квартир ближайших к ДК домов журналистов теле- и радиокомпаний; некоторые из них, особенно сопротивлявшиеся, при этом были слегка побиты[256]. Руководство оперативного штаба не имело никакого желания, чтобы в случае, если (а вернее, когда) спецназу придется все-таки идти на штурм театрального центра, журналисты показывали бы это в прямом эфире.

Многих журналистов, впрочем, так и не отловили. Террористы готовились принимать гостей. В зрительном зале на сцену поднялся Бараев и заявил, что достигнута договоренность о том, что журналисты НТВ будут допущены в зал. "Начались приготовления, — вспоминала Татьяна Попова. — На сцене раскладывались боеприпасы. Канистру с непонятным содержимым любовно переставляли с места на место, ища ракурс получше"[257].

Съемочная группа НТВ действительно вошла в здание вместе с доктором Рошалем и медиками Красного Креста[258]. Оказать медицинскую помощь заложникам террористы разрешили в обмен на съемку обращения Бараева; а если вы его покажете, сказали они, то мы, может быть, кого-нибудь отпустим.

"Я тогда разговаривал с Бараевым, — вспоминал Рошаль. — Он сказал, что в конце концов отпустит всех детей… Но заместитель Бараева сказал мне: "А почему ты хочешь, чтобы мы отпустили детей? Когда федералы окружили — и назвал какой-то город и деревню, — началась зачистка, мы же просили, чтобы детей отпустили, но их не отпустили".

Леонид Михайлович ответил на эту пропагандистскую заготовку спокойно:

— Знаешь, я читаю газеты, но я такого не слышал. Это что, в отместку?

Абу-Бакар немного смутился:

— Нет, просто ты говоришь отпусти, отпусти, льешь крокодиловы слезы, а почему тебе не жалко чеченских детей?

— Как это? — искренне возмутился Рошаль. — Я приезжал в Чечню, и лечил их, и оперировал, и сегодня в Москве находятся сорок чеченских детей вместе с матерями, мы их лечим, есть очень тяжелые больные[259].

Террорист промолчал: пропаганду можно продуктивно вести перед неосведомленными людьми, а профессор Рошаль к таковым явно не относился. В это время съемочная группа журналиста Сергея Дедуха снимала интервью с Бараевым. К журналистам террористы отнеслись крайне предупредительно. "Нас никто не обыскивал и даже не просил показать документы", — рассказывал потом Сергей Дедух.