Дмитрий Потехин – Призрак. Мистический роман (страница 2)
– Э-э да, конечно. Мне начать с исторического экскурса или…
– Нет, сразу к теории!
– Кхм-кхм! Изготовление Философского камня включает в себя двенадцать этапов.
– Стадий! Двенадцать стадий.
– Да-да, извините. Стадий. Это обжиг, растворение, разделение, соединение, гниение, свертывание, вскармливание, очищение, ферментация, умножение и созидание.
– Что-то упустили, – грустно вздохнул директор.
Людвиг оцепенел.
– Что идет после ферментации?
В глазах у Людвига забегали панические искры. Господи, как же он мог споткнуться на таком пустяке?!
– Возвышение! Да! Я… я просто заговорился!
– Значит, говорите медленнее. У вас впереди целый урок. Продолжайте!
Переведя дух, Людвиг принялся описывать процесс создания Камня, сбивчиво, неуверенно, но все же избегая грубых ошибок. Он уже одолел самую опасную часть пути и потихоньку начинал ликовать, предвкушая скорый конец испытания, когда Кауц вдруг оборвал его на полуслове.
– Не получится! У вас не получится Белый камень!
– Н-но…
– Серебро! Забыли?
Людвиг уже было хотел записать себе поражение, но вдруг из его памяти вынырнула спасительная соломинка.
– Но в «Зеркале алхимии» говорится, что на этой стадии ничего нельзя добавлять извне.
– Хм! Да неужели? А я вам говорю, что без серебра и ртути никакой Белой тинктуры у вас не будет! И никакого Рубедо вы, следовательно, не достигнете!
Людвиг тяжело выдохнул и опустил глаза.
– Кроме того, я так и не понял, каким образом и за счет чего у вас установится внутреннее равновесие.
– Ну… Я рассчитываю на тщательный самоконтроль…
Директор отвалился на спинку кресла и жестом остановил поток неумелой импровизации.
– По-моему, вы ни разу не пробовали изготовить Философский камень дома, верно?
– Я знаком только с теорией.
Кауц насмешливо хмыкнул, сощурив дряблые веки.
– Знаете, я тоже знаком с теорией приготовления вишневого штруделя. Сейчас надену белый колпак и пойду учить наших поваров. Почему нет? Я же читал рецепт.
Он рассмеялся, уже беззлобно, хотя Людвигу от этого легче ничуть не стало.
– Ладно, бог с ним, с камнем. Расскажите про Палингенез.
Палингенез Людвиг знал еще хуже.
– Нет, молодой человек. Преподавать алхимию я вам не позволю, – скорбно и глубокомысленно произнес директор, потирая лоб. – Потом – возможно, но точно не сейчас. Ра-но-ва-то! Вы не станете держать на меня зла?
– Конечно, нет. Вы… вы совершенно правы, – ответил Людвиг севшим от стыда и досады голосом.
– Ну хорошо! – господин Кауц снова повеселел, и его глаза озарились энергичным, живым светом. – А теперь наступает время вашего реванша. Давайте, Людвиг! Поведайте мне все, что вы знаете про демонов, призраков и про нежить.
Людвиг вздохнул с облегчением: по крайней мере, его все же не собираются выставлять за порог.
Следующие десять минут пролетели, как один миг. Людвиг еще не успел перечислить всех низших демонов, когда директор многозначительным дирижерским движением призвал его к тишине. Лицо профессора выражало глубокое удовлетворение. Вопреки ожиданиям Людвига, он даже не стал задавать каверзных вопросов.
– Об одном вас прошу: поменьше эмоций. Вы же не про редких зверушек рассказываете, а про галимую нечисть. Как-никак.
– Демоны – моя слабость, – виновато улыбнулся Людвиг.
Кауц непонимающе скривил рот и пожал плечами.
– Вы будете преподавать первому, второму и третьему курсам – это еще совсем дети. Мальчишкам нравится все темное и страшное, но мне бы не хотелось, чтоб они переняли вашу «слабость».
Людвиг в который раз мысленно проклял собственный язык.
– Кстати говоря, как вы относитесь к детям?
– Положительно, – солгал Людвиг.
– Это хорошо. Хорошо, потому что с дисциплиной сейчас… совсем не то, что раньше.
Людвиг кивнул, отчетливо представив малолетнего идиота, натирающего доску свечой.
– Восемьдесят марок в месяц. Плюс трехразовое питание и комната во флигеле. К сожалению, мы все сейчас пленники самого страшного демона под названием инфляция, и неизвестно, какой будет ваша зарплата завтра. Философский камень, способный обуздать курс доллара, пока не изобретен.
Господин Кауц и Людвиг обменялись грустными смешками.
– У вас будет достаточно времени подготовиться. Вы ведь не собираетесь отсюда уезжать?
– Нет.
– Хорошо. Значит, до начала семестра будете помогать нашей хаузмайстерин по хозяйству.
Людвиг, содрогнувшись, осмыслил эту весьма унизительную перспективу и через силу натянул на лицо подобие улыбки.
– Мы ведь не можем вас обеспечивать просто так, – виновато всплеснул руками Кауц. – Работа негрязная: почистить снег, вытереть пыль, ввернуть лампочку.
– Я согласен.
– Сейчас фрау Глобке покажет вам ваше жилье. А потом поднимайтесь на второй этаж, кабинет номер сто семь – ваш будущий коллега и куратор профессор Голлербах ознакомит вас с основами нашей программы. Все книги получите в библиотеке.
– Благодарю вас, профессор, – Людвиг покорно склонил голову.
Директор хотел напоследок дать ему какое-то доброе напутствие, но лишь ободряюще кивнул и, поправив очки, вернулся к работе. Будто и не питал никогда слабости к пространным беседам. Людвиг покинул кабинет в смешанных чувствах.
«Ради будущей профессии можно пожертвовать и достоинством», – стоически рассудил он.
В оставшееся время каникул живущие при школе ребята с интересом поглядывали на странного, молчаливого типа с восковым лицом, мрачно вытирающего на лестнице пыль или поливающего из лейки цветы.
Людвиг в те дни принципиально не разговаривал ни с кем, кроме начальства. Однажды во время чистки снега ему в лицо прилетел неловко запущенный каким-то первокурсником снежок. Людвиг смахнул со щеки жгучую ледяную слизь, окатил мальчишку испепеляющим взглядом и, грозно сопя, вернулся к работе. Он не знал, что благодаря этому происшествию среди учеников пошел слух, будто школа взяла на работу глухонемого. Миф этот, впрочем, просуществовал недолго и рассыпался в прах с началом нового семестра, когда Людвиг вдруг появился в школе в своем новом неожиданном качестве с пенсне на носу.
Ида
Ида гордо помахала раскрытой зачеткой. Закинула на плечо веселый худой рюкзачок, расцеловалась на прощание с подругами, сидящими в коридоре и ждущими, когда их наконец-то вызовут тянуть билеты. Быстро перебирая ногами ступеньки, спустилась на первый этаж и, отворив необычайно тугую, тяжелую дверь, вырвалась в сияющий всеми красками июня, солнечный, жаркий, но при том все еще по-майски свежий день.
Москва светилась. Солнце омывало стены старинных домов, пылало белым огнем в стеклах и фарах машин, играло миллионами искр в юной трепетной листве. Голубое небо было необыкновенно темным и густым, словно глубокий океан – оно причудливо, как в воде отражалось в окнах, заливая их нежной морской лазурью. Снопами белоснежного пуха висели низкие облака.
Ида сняла надетую поверх майки куртку и завязала ее на поясе. Сунула в уши маленькие жужжащие затычки наушников и, как всегда, неспешно и плавно двинулась вверх по Калашному.
Ида мало походила на жительницу столицы, да и вообще на девушку с планеты Земля.
Она была очень худа. Стройная и гибкая, как ящерица с тонкими длинными пальцами и острыми плечами. У нее было аккуратное лицо, которое, впрочем, выглядело по настоящему красивым только в профиль. Высокий лоб и восходящие брови не добавляли ей строгости благодаря глазам. Большие, всегда полуприкрытые, цветом напоминающие вечернее море – казалось, что к жизни и к людям обладательница этих глаз относится с мудрым безразличием. Но это было не совсем так. У нее был бледный, немного вздернутый нос. Рот украшали резко очерченные губы с глубокой, спускающейся от носа канавкой. На скулах играли робкие веснушки.
Волосы у Иды тоже были необычные: длинные, светло-русые, похожие на жухлую, выжженную летним зноем траву. Благодаря волосам она чем-то напоминала юную ни то колдунью, ни то лесную владычицу. Ида почти никогда не собирала свои волосы в хвост или в пучок, и не думала их красить.
Из одежды Ида носила что попало, совершенно не следуя законам стиля и не вспоминая о его существовании. Единственными требованиями к одежде были простор и легкость. Джинсы и туфли слишком стесняли движения. Ида одевала пестрые шаровары из тонкой ткани, либо какие-то забытые модой спортивные костюмы с кроссовками или сандалиями. Благо, институт, где она училась, не знал ханжеских порядков.