Дмитрий Полковников – Герой не нашего времени. Эпизод II (страница 36)
– Ну давай, неделю погости у мамы!
– Я с тобой всю жизнь по углам мыкалась! Хватит! Не буду! Ехать чёрт знает куда и бросить здесь всё! Только жить начали! Сам говорил: ни пяди родной земли! Да я возьму и сама напишу на твоего майора в третий отдел! И вообще, как его с такой фамилией только командиром поставили!
Она орала на него визгливым голосом, покраснев, с прилипшими ко лбу прядками жидких волос и всё сильнее сжимала кулаки. Дыхания хватало на одни короткие фразы. Нет, какой рохля её муж, а всё на ней, и вообще…
Жена ждала, что он вновь примется её уговаривать, запал поскандалить ещё не прошёл, а он просто махнул рукой. Сказали же на пленуме – не суетиться. Вон в городе за паникёрство из партии уже начали исключать. Да Красная армия обязательно отобьёт немца. Фашисты сами побегут в сторону Варшавы!
– Товарищ майор, это война?! – раздался возглас.
– Да! Это война! – Максим вздохнул. – Суворов, давайте пакет!
Тот, гремя ключом в замке, открыл железный ящик и достал увесистый свёрток, весь в сургуче, пару дней назад привезённый самим Ненашевым из штаба, зло шутившим об очередной бредовой инструкции для батальона.
– Товарищи командиры! Связи со штабом укрепрайона нет. В сложившихся обстоятельствах я лично принимаю решение вскрыть пакет! Убедитесь и смотрите все. – Он показал окружающим конверт: ничего не порвано, печати на месте, а потом сломал сургуч, тут же написав время, поставив подпись и переписав фамилии присутствующих вокруг. – Внимание! Согласно приказу коменданта укрепрайона, я лично отвечаю за оборону подходов к городу с юга, до подхода частей 6-й стрелковой дивизии. Мне дано право подчинить себе все части на этом участке. Товарищ Акимов и Манов, вам всё понятно?
Максим положил на стол письменный приказ с подлинными подписями Пазырева, Реуты и чётким оттиском печати.
Всё верно. Полномочия майору даны. Такая бумага Панову была крайне необходима. За час, четверть часа и даже за минуту до начала войны.
У остальных такая же, как у него, инструкция. Решительно противостоять нападению немцев, но без приказа не стрелять. Разрешение может дать лишь старший начальник. Теперь, с некоторым натягом, Ненашев эту роль брал на себя.
– Всё! Боевая тревога! Сейчас вы тихо разбудите бойцов и, не поднимая шума, займёте позиции. Секторы обстрела расчистить, маскирующие строительство заборы с огневых точек снять. Склад НЗ вскрыть! Набить все пулемётные ленты. Догрузить доты боеприпасами. Воды запасти больше. Батальону сапёров Манова выдать оружие и боеприпасы с нашего склада. Залить раствором отверстия для кабелей связи и гильзоотводов. Забить люки, где нет перископов. Весь оставшийся бетон туда! Бригаду оружейников снабдить пайком и выдать маршрут движения, все машины строителей подчиняю себе…
Панов хорошо помнил, куда немцы будут лить бензин, кидать заряды и гранаты со слезоточивым газом. Замок стальной трубы для приборов наблюдения сапёры вермахта сначала подрывали, а потом и вовсе наловчились сбивать прикладом карабина.
Суворов окаменел. Что задумал Ненашев, портить строящиеся доты! Неужели настолько серьёзно? Два часа отводилось майором Ненашевым на никчёмную жизнь батальона, куда он так опрометчиво согласился на должность. Да они же не готовы! Пехота не подошла!
– Может, провокация?
Майор, не отрываясь от бумаг, метнул злой взгляд в сторону начальника штаба. Тот ошалело смотрел на него. Ну что же, такое может быть. Рассказывали, что после речи Молотова военные без сознания падали от переизбытка чувств.
– Как вы отличите её от войны?
Слов комбата старший лейтенант не услышал. Его прошиб холодный пот. Он, как утопающий за брошенный круг, вцепился в слово «провокация».
«Блин, впал в прострацию! Надо придержать, натворит ещё дел», – заметил Ненашев очумелый взгляд старшего лейтенанта и прошептал пару слов высокому пограничнику. Сотов тут же встал за спиной Владимира.
В это время сапёр что-то записывал в блокнот.
– Капитан, как договаривались, высылайте одну группу заграждения на шоссе, другую к роще. Взрывчатки нет, так после начала артподготовки палите всё на пути, всё к чёрту! Запруду снести быстро! Всё, вперёд! Суворов, Иван и ты, Акимов, задержитесь, – обратился Максим к начальнику заставы. – Владимир, я вижу ваше состояние. Чтобы не было беды, сдайте оружие! Сдайте оружие, – ещё твёрже повторил Ненашев, видя, как начальник штаба схватился за кобуру. – Так надо! Часа через два вам его вернут. Не дай бог так засомневаетесь, что застрелиться решите.
Сотов за руку утащил неожиданно обмякшего Суворова. «А что, лучше отпустить парня в город? Чтобы дел натворил или башку ему снесли? Дура у него жена, ой какая дура», – думал Максим. Настоящая жена в любую минуту должна быть готова по команде мужа-офицера к перемещению багажа в любую точку земного шара. Но на самом деле лучше бы он его отпустил.
– Сурово тут у вас! – усмехнулся Акимов, впервые оказавшись не только в лагере, но и в командирской палатке, куда Елизарова в своё время не пускали. Как наглядно всё на макете, спорить и возражать бесполезно.
– Хреново! Значит, так. Приказываю: заставу оставить, наряды предупредить, отходить ко мне. Семьи отправить в тыл. Собирайтесь быстро, машина с оружейной бригадой будет ждать ровно тридцать минут. Иначе пешком потопают.
– Но… – кривя губы, попытался возразить старший лейтенант.
– Кончай в камушки играть! Слушайте оба отдельную и главную боевую задачу. – Ненашев достал карту. – Ты, Иван, бери бойцов, две рации и дуй в полк к Царёву. Мы с ним однокашники, примут хорошо. Передашь: корректировать огонь буду лично. А вы, – он обратился к пограничнику, – обеспечите охрану младшему лейтенанту. Головой за него отвечаете. Здесь не удержаться, если артиллерия не поможет. Теперь понятно?
Его начальник строевой части ушёл, а комбат вновь дёрнул лейтенанта с зелёными петлицами.
– Пока не дам команды на отход, пушки должны стрелять по любому! По любому!
Панов не мальчик-одуванчик и, в отличие от прочих попаданцев, договорил все нужные слова:
– Командиры у Царёва обстреляны, но бойцы – зелёная молодёжь. Могут дрогнуть. Ещё рядом полигон, если отходить начнут, то через тебя. Чёрт его знает, как люди себя поведут, а паника заразна. Так что ты, Акимов, теперь не только охрана, но и заградотряд. Не морщись, действуй по обстановке.
Такой вариант обязательно следовало предусмотреть. Паника была, есть и будет во все времена, во всех армиях, как о героизме ни пиши. Ему нельзя позволить немцам пустить в дело главную «пятую колонну» Второй мировой войны.
Бывало всякое: люди, первый раз попав под артобстрел или воздушный налёт, бросали оружие, матчасть и разбегались. Удача, если командирам хватало воли, мужества и сил остановить солдат, не прибегая к крайнему средству[161].
Кто-то там, «набивая обручи на бочки», долго и пространно рассуждает о «преступном» сталинском режиме. Тогда он любой «преступный».
Четырнадцатый год. Расцвет Российской империи, начало войны. Саша ничего не путает. «Торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдёт с земли нашей», – сказал государь Николай Второй подданным.
Кто-то под ожесточённым ружейным и артиллерийским огнём идёт в убийственную лобовую атаку на германские позиции, выставив штыки и нервно докуривая папироску, а кто-то предваряет случившееся в 1941-м.
В ноябре 1914 года солдаты 13-й Сибирской дивизии, попав под внезапный огонь немецких пулемётов, стали паникующей толпой. «Что же, братцы, нас на убой сюда привели? Так сдадимся в плен!» – крикнула какая-то сволочь, заразив страхом людей. Почти целый батальон насадил на штыки белые платки[162]. И что? Неужели вечный героический позор или вечная борьба с режимом?
Но почему спустя какое-то время в окопах появились лихие сибирские стрелки. Крепкие, как таёжные кедры. Бороды на лицах, иконы поверх шинелей. Тяжёлые на подъём люди, но безудержные и упрямые. Обязательно до штыка доходило в атаках.
Серые папахи клином врезались в густые ряды обезумевшего от страха врага. И в обороне сибиряки держались крепко, стреляя редко, с убийственным для солдат кайзера результатом[163]. Кто они? Неужели другой, «правильный» российский народ?
«Так это турки, мы их всегда били!» – орал весь Селенгинский полк. Так привычно для русских солдат, оборонявших Севастополь в Крымской войне, выглядели наступающие на них ряды колониальных войск зуавов в красных фесках. Бесстрашные львы марокканских пустынь не выдержали натиска и бежали от беспощадных русских штыков до своей французской линии.
А товарищ Сталин долго страдал рефлексией, аж до лета 1942 года. Почему не учились у врага?! Почему не действовали сразу по-брусиловски: «имея сзади особо надёжных людей и пулемёты, заставляя идти вперёд даже слабодушных. Не надо останавливаться и перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что того хуже, сдаться в плен»?…[164]
– Товарищ майор, а вы туда? – прервал его мысли Манов.
Назначенный вместо Суворова начальником штаба сапёр не робел, но не решался при людях называть комбата по имени.
– Да, командный пункт узла обороны выношу в пятый форт. Выгоню оттуда пехоту, и, как мы и планировали, пристреляем во время немецкой артподготовки пушки и пулемёты.