Дмитрий Пейпонен – Лебеда – трава горькая… (страница 3)
– Да не поможет тут скорая! – отрезал участковый. – Труповозку сейчас вызову! Сара Алоновна, вы дочь пока к себе возьмете? Пока я ищу родственников? Кто-то же должен похороны организовать по-человечески!
– Похороны я сделаю! – решительно сказала мама Лили. – Все, как положено! И до похорон, конечно же, Катя у нас поживет. А вы, как найдете родственников, свяжитесь, пожалуйста, со мной – и Сара протянула участковому визитку.
– Да, конечно, обязательно! – сказал участковый, читая визитку – Спасибо вам за помощь!
– Не за что, капитан – сказала мама Лили сухо. Катя была слишком мала, чтобы понимать, что мама Лили, на самом деле, была далеко не последним человеком в городе. Она работала в городской администрации и заведовала отделом социального обеспечения. Именно поэтому участковый читал визитку с таким подобострастием и даже держал этот кусочек картона так, словно это была какая-то реликвия. Но даже если бы Катя в свои десять лет и понимала, в чем состоит разница между мамой Лили и ее мамой, в данную минуту ей было совершенно не до этого. Открытая дверь в квартиру тянула ее, как магнит. Катя тихонечко, почти на цыпочках, пока на нее не обращали внимание взрослые, вошла в прихожую и вытянув шею, заглянула в комнату. Мама лежала точно так же, как в тот момент, когда Катя уходила из дома. Она лежала на спине, запрокинув голову, с слегка приоткрытым ртом и оскалив зубы. Лицо Светланы было белым, как бумага. Губы отливали синим. Нос заострился. Спутанные светлые волосы сейчас были похожи на мочалку в своей безжизненности. Ини не отливали пшеничными желтыми бликами, хоть солнце, с трудом пробиваясь сквозь растянутый, желтоватый от никотина, тюль, освещало голову Светланы. Катя замерла на пороге комнаты. Ей стало так страшно, что перехватило дыхание. Она сжала кулачки и стиснула зубы. Ей вдруг захотелось убежать из этой страшной квартиры, которая совсем недавно была ее домом, от этого жуткого беспорядка, от гор немытой посуды на кухне, от объедков на столе, от жирного линолеума, от прокуренных штор, от запаха рвоты, который исходил от синего тазика с отломанной ручкой, стоящего на полу возле дивана. А самое главное, ей хотелось убежать от бледного покойника со спутанными безжизненными волосами, лежащего на вытертом донельзя, диване, оскалившего желтые прокуренные зубы, который еще пару часов назад, был ее мамой…
– Ребенка уведите! – услышала Катя строгий голос участкового. – Нечего ей здесь смотреть на это! Труповозка приехала! Уведите, пожалуйста, Сара Алоновна!
– да, сейчас. – сказала мама Лили – Катя, Лиля, поехали домой! Катюша, ты едешь к нам! Так тебе будет лучше! Давай, пойдем, девочка!
Так Катя осталась совсем одна в этом мире, не считая приютившей ее семьи Шпигель…
ГЛАВА 3. «Дядя Саша»
… – Это ты откуда, Красная, такие подробности узнала про нашу Катю? – спросила Инга, закуривая. Девчонки сидели у себя дома перед камином на пуфиках и ждали, когда Беата принесет им с кухни сок и бутерброды, которые попросила Лика. – Вроде, вместе же к ней в центр ходили? Я что-то не припомню, чтобы она после окончания истории с Весельчаком, рассказывала о себе!
– Так все пьяные были, блин! – сказала Лика. – За знакомство, вспомни-ка, сколько выпито было?! Да за светлый ум Лебеды, как Красная орала дурным голосом, сколько еще сверху?! А за Контору родную?! Одним словом, нахерачились мы тогда этими тостами знатно!
– Это вы нахерачились в бахрому, обезьяны! – тряхнула Машка волосами – А у меня организм закаленный, ему ваши эти тосты за то, да за сё – как брызги для матроса! Мы же с Лебедой курить сколько раз выходили? Вот она мне и рассказала все о своей жизни многотрудной! Эх вы, блин, чекисты! Элементарно не смогли про человека в частной беседе узнать побольше! А я вот…
– А ты вот – перебила Машку Вита – Под кожу залезешь, кому угодно, как чесоточный зудень, в задницу без мыла проникнешь, как солитер, и до сердца достанешь!
– Неплохое резюме, кстати, для сотрудника ФСБ! – задумчиво сказала Инга, выпуская дым и стряхивая пепел с сигареты в фарфоровую пепельницу – Отличное, я бы сказала! Многообещающее! Как и сама наша мамзель Красная!
– На пенсии! – сказала Машка – Не забывайте, мадамы, что все это в прошлом! Мы обычные пенсионерки! Наслаждаемся отдыхом заслуженным!
– Да какое там! – сказала Лика – Как тут наслаждаться, если твоя дочь, Алова, где-то пропала с жратвой!?
– Да здесь я, тетя Лика! – сказала Беата, входя в гостиную с большим подносом, на котором высилась гора бутербродов с колбасой и большой стеклянный кувшин с апельсиновым соком, окруженный стаканами из гладкого прозрачного стекла. – Пожалуйста!
– Оооо! – утробно взвыла Лика, принимая поднос и водружая его на песок у камина – Давайте, пенсионерки, налетайте! Ну, и ты, Алова – младшая, тоже, конечно! А ты, Красная, давай дальше! Я уверена, ты всю историю Кати – Лебеды знаешь!
– Знаю! – сказала Машка, наливая себе сок – Блин, девки, а может, вискаря врежем? Нет? Ну и фиг с вами, заррразы! И я, таки, расскажу! Слушайте, главное, внимательно, макаки, не перебивайте!..
…На похороны Светланы Лебедевой пришло человек десять – несколько ее подруг, да семья Шпигель в полном составе. Сара подарила Кате черное платье, в котором она и пошла на похороны. И там, на кладбище, стоя у гроба с телом своей мамы, удивляясь, как все вокруг может жить – солнце в голубом небе, кузнечики в траве, птицы на деревьях, люди, проезжающие мимо кладбища на машинах, вообще весь мир. Ей хотелось крикнуть им всем: «Вы что, не понимаете, что у меня умерла мама?! И не смейте шуметь и радоваться жизни! Катя смотрела на маму, лежащую в гробу, удивляясь, какая она была красивая и безучастная. «Как будто снежная королева спит» – думала Катя, любуясь бледным профилем мертвой мамы. Она не плакала. К ней подходили подруги мамы, что-то говорили, совали в руки дешевые карамельки в ярких фантиках, ей что-то объясняла мама Лили, обнимая за плечи и присаживаясь перед ней на корточки в своем дорогом черном брючном костюме и темных очках. Ей что-то говорил отец Лили, мягко трогая за плечо, но Катя не обращала на всех этих людей внимания. Она просто смотрела, не отрываясь, на тело своей матери, лежащее в красном, обтянутом тканью, гробу, точно пытаясь запомнить этот красивый восковой профиль с аккуратно уложенными светлыми волосами. Катя подумала, что, пожалуй, никогда не видела свою маму такой красивой. И тут же поняла, что больше и не увидит… Так она и стояла, пока гроб не заколотили гвоздями и не закопали в могилу, поставив простой деревянный крест, сделанный из обожженого дерева и покрытый лаком. Над ней все также светило солнце, в траве тарахтели кузнечики, а в кронах деревьев суетились птицы. Все было, как раньше… Как всегда… Но в этом мире больше не было ее мамы… И тут, наконец, по щекам Кати потекли слезы. Она всхлипнула, вздрогнув всем телом, еще и еще. И в этот момент к ней подошел худощавый мужчина лет сорока, в мятых джинсах и в дешевой тканевой зеленой куртке, надетой поверх черной футболки. У мужчины были светлые волосы, голубые водянистые глаза и тонкие губы. Подбородок покрывала щетина. Он присел перед Катей на корточки, неловко и неуклюже вытер ей слезы синим мятым носовым платком в клетку.
– Ну, здравствуй, племяшка! – сиплым бесцветным голосом сказал мужчина. От него пахло дешевым одеколоном, перегаром и мятной жевательной резинкой. – Я твой дядя Саша, мамы твоей старший брат! Будем знакомы, Катюха?
– Будем… – шепотом ответила Катя, разглядывая дядю Сашу. Она вспомнила, что мама когда-то давно, рассказывала ей про своего старшего брата, «такого же винторогого козла», который отсидел в тюрьме почти полжизни и был «бестолковым и шалопутным». Что такое шалопутный, Катя не знала, но догадалась, что ничего хорошего это слово обозначать не может. И сейчас, глядя на дядю Сашу, она пыталась увидеть признаки этой самой неизвестной шалопутности, но ничего, кроме того, что дядя Саша был очень похож на маму, не находила в его облике. Катя вздохнула и, в последний раз обернувшись на могилу мамы, пошла за дядей Сашей к микроавтобусу…
… – Слушайте, девки, это же сколько она вывезла в детстве?! – вздохнула Вита. – Не каждый взрослый такое переживет и останется нормальным!
– Ну, знаешь! – Машка тряхнула волосами – У нас у всех тоже, если тщательно провентилировать вопрос, детство было не особо радужное и беззаботно – босоногое с воздушными шариками и плюшевыми мишками! У Снежной, например!? А у тебя?! А у Аловой?!
– Да и у тебя, Машка, тоже, чего уж тут! – сказала Инга. – Но знаете что, девки? Не очень это красиво – мериться, чье детство несчастней было! Как там классик говорил? Все несчастливы по-своему? Так вот, это никак не измерить, кому повезло больше, а кому меньше, и чье детство было белее несчастным! И на чью долю выпало больше испытаний! Всем, по идее, досталось! Возьмите хоть Беату – Инга покосилась на Беату, проверяя, не слушает ли она. Но та уткнулась в книгу, сидя в кресле. – Кто из нас посоревнуется с ее детством в трагичности и несчастливости?! Да никто! Но говорить, что у нее было самое трагичное детство и ей досталось больше всех, я тоже не могу, хоть, конечно, и люблю ее всем сердцем! – Инга снова покосилась на Беату. – Потому что это неправильно и нечестно! Все мы, девки, в детстве натерпелись всякого, конечно! Но несчастье, мне кажется, штука очень личная. Индивидуальная, если угодно! И сравнивать несчастья разных людей – все равно, что сравнивать сладкое с соленым!