Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 81)

В схожих идейных рамках действовала прояпонская пресса Китая. Газеты, с одной стороны, писали о бездарности и трусости русских генералов и кровожадной дикости солдат, якобы живущих подаянием или грабежом местного населения[1164], а с другой – восхваляли японских военных, подчеркивая их мужество, рыцарство и доблесть[1165]. Иллюстрируя высокие патриотические чувства японцев, печать (“Da-Gun-Pao”) сообщала о полумиллионе добровольцев, якобы готовых немедленно отправиться на театр войны, хотя волонтерских формирований в армии Японии не существовало вовсе. «Великая Япония» представала перед читателем как бескорыстная защитница свободы, территориальной целостности и независимости Китая от России – «государства с привычками тигра и волка». Тот же комплекс оценок развивали листовки, которые японцы и их туземные единомышленники распространяли в китайских городах[1166]. По мере затягивания войны, по свидетельству посла Лессара, японцы через подконтрольную себе китайскую печать «отчаянно» стремились под любым предлогом вовлечь в войну китайцев «и чрез них державы»[1167]. Одновременно японские прокламации предостерегали жителей Поднебесной от какого бы то ни было сотрудничества с русским агрессором: «Придет время, – говорилось в одной из них, – когда мы, японцы, явимся в город и всех их [коллаборационистов] казним. Имущество же их и дома будут розданы нашим войскам в награду»[1168]. Повседневную жизнь Маньчжурии под русской оккупацией туземная прояпонская печать подавала c обилием неточностей, искажениями фактов, приданием незначительным событиям статуса важнейших[1169].

Искуса бульварщины не смогла избежать и более респектабельная иноязычная пресса, региональная и зарубежная. В июле 1904 г. официозная токийская “Japan Times”, например, поведала историю о некоем русском офицере, который живьем скормил тигру даляньского зоопарка двух своих служанок-японок, когда те попытались скрыться ввиду приближения японских войск[1170]. Лондонская “Times” до публикации подобных несуразностей, разумеется, не опускалась. За скудостью информации дальневосточных корреспондентов свои колонки “the Paper” наполняла пространными комментариями военного обозревателя, кабинетного аналитика полковника Чарльза Курт-Репингтона – продуктом его собственных измышлений и «вольного» прочтения европейских газет. Благодаря ему и некоторым из его коллег, представление об отношении русских к японцам в начале ХХ в. как к «желтым обезьянам», или «макакам»[1171] по сей день остается стереотипным. Между тем, исследователи русской публицистики начала ХХ в., включая автора этих строк, не находят в ней подобных эпитетов[1172], лишь некоторые сатирические журналы («Стрекоза», «Будильник») нет-нет да и позволяли себе карикатурные выпады на эту тему. В 1905 г. обзоры Курт-Репингтона были собраны под одной обложкой и сначала изданы в Токио в японском переводе газетой “Ji-Ji” (которую негласно опекал посланник Хаяси), а затем и в Лондоне – на языке оригинала, в виде 600-страничного фолианта, с авторским посвящением микадо и его подданным, достоинства которых всячески превозносились.

Русская пропаганда, адресованная Западу и Востоку, также различалась, но не столь полярно, как японская. Своего и западного читателя российская пресса убеждала главным образом в том, что русско-японская война «есть столкновение двух взаимно-непонимающих и подчас даже взаимоисключающих культур»[1173], и христианские морально-этические ценности несовместимы с лишь внешне «озападненной» Японией. Адресуясь же восточной аудитории, она акцентировала экспансионистские аппетиты своего оппонента, вынужденный и ответный характер собственного участия в войне. Разрабатывая накануне войны меры, призванные нейтрализовать возможное недовольство китайцев присутствием русской армии в Маньчжурии, начальник дипломатической канцелярии наместника Г.А. Плансон проектировал популяризацию в Поднебесной представлений о Японии как о захватчике, вожделеющем китайских, корейских и русских земель, а о России – как о верном своим международным обязательствам, надежном союзнике, который, «будучи связан дружбой с Кореей и Китаем, и обязанный защищать свою землю, видит себя вынужденным вступить в борьбу с Японией»[1174]. Те же сюжеты развивала и русская карикатуристика.

Тайные царско-безобразовские замыслы отторжения Маньчжурии от Китая и установления «господства на своем берегу Тихого океана» русские пропагандисты не афишировали[1175], тему «желтой угрозы» старались не акцентировать. Впрочем, на внутрироссийском информационном «рынке» эта тема также не являлась ни широко востребованным, ни ходовым «товаром». Отчасти по причине отсутствия в русском обществе устойчивого и безусловного неприятия японцев[1176], отчасти под влиянием рекомендаций Главного управления по делам печати, которое одним из январских 1904 г. циркуляров предписало газетам «воздерживаться» от «шовинистических статей»[1177]. Расистские демарши обласканных властью публицистов (например, уже известного нам издателя «С.-Петербургских ведомостей» князя Э.Э. Ухтомского[1178]) по адресу японцев и азиатов вообще в публике встречали безразличное молчание либо насмешки. Как показал исследователь британского общественного мнения, возможна ситуация, когда острые внешнеполитические вопросы оставляют большинство общества равнодушным, являясь достоянием лишь «горстки интеллектуалов»[1179]. После войны выражение «желтая угроза» приобрело в России уже прямо иронический оттенок.

Обостренную реакцию в России вызвали обстоятельства начала войны, особенно атака японцами русской эскадры на рейде Порт-Артура. Русское общество негодовало по поводу самой этой акции, а также последующих попыток японских дипломатов и публицистов оправдать ее соображениями военной целесообразности. В этой связи газеты указывали на «моральные и расовые недостатки» японцев, не способных, по их мнению, «усвоить нравственную сторону культуры»[1180]. Но вне военных сюжетов, о проблемах простых японцев – их бедности и болезненности, высокой продолжительности рабочего дня, бесправии женщин – даже близкая правительству светская печать отзывалась скорее сочувственно. «Мы воюем не с народом, – писало в марте 1904 г. “Новое время”. – Наш враг – это японская интеллигенция, это юристы, профессора, журналисты, военные и депутаты. Это потомки тех самураев, которые … оставшись не у дел, занялись политикой»[1181].

Российская пропаганда стремилась дискредитировать в глазах западного и восточного сообществ лозунг азиатского единения в его японоцентричной версии, выдвигая более гуманную, христианскую, альтернативу решения проблемы «Восток – Запад». В типографии “China Gazette” и от лица ее редакции русская «шанхайская агентура» тиражами в 3—3,5 тыс. экземпляров печатала и рассылала в парламенты, библиотеки, клубы, редакции журналов и газет многих стран мира сборники статей и речей, брошюры и литографии с фотоснимков. На фотографиях были запечатлены сцены расстрела японскими солдатами корейских крестьян, распятых на крестах. Подпись под ними гласила: «Утонченный японский призыв к поддержке и сочувствию, обращенный ко всем нациям “желтой угрозы”, против европейской цивилизации и особенно христианства. Эти казни были совершены 15 сентября 1904 г. в Сеуле японскими властями. Фотографии сделаны японским фотографом в Чемульпо, где их можно купить за несколько центов»[1182]. В другом издании в английском переводе была напечатана откровенно антиевропейская по смыслу статья тяньцзинской прояпонской газеты “Takung-Pao”. Ее анонимный автор писал об империализме «тевтонской, латинской и славянской рас», обращенном против «цветных» (coloured races), и во имя «великой мечты о Золотом веке и Всемирной империи» звал всех «монголов» (Mongols) к единению[1183]. В качестве более действенного и гуманного способа разрешения «глубокого непонимания и антагонизма между Востоком и Западом» в той же брошюре воспроизводился призыв китайского императорского «Общества по распространению христианства среди китайцев» к просвещению и «христианскому милосердию»[1184]. Судя по откликам прессы, наибольший общественный резонанс такие материалы получали в Австралии, Калифорнии и в Британской Колумбии – в местах наиболее многочисленной японской диаспоры, где, по словам фон Гойера, «характерные особенности этой расы хорошо известны коренным жителям»[1185].

Летом 1904 г. наместник направил Павлову «перечень вопросов, которых было бы желательно коснуться в “Чайна газет” в ближайшем времени». Перечень включал следующие группы тем и сюжетов: (1) «о безупречном обращении русских с населением Маньчжурии», (2) «о появлении в Южной Маньчжурии фальшивых [русских] кредитных билетов по мере прибытия туда японцев», (3) «о недовольстве китайцев скупостью и жестокостью японцев» и (4) «опровержение известия, что война с Японией началась из-за Маньчжурии и что Китай на этом основании имеет право вмешаться»[1186]. Этой «программы» “China Gazette” и стала придерживаться в дальнейшем.

“Chefoo Daily News” в течение полугода после заключения в августе 1904 г. секретного контракта с Россией опубликовала несколько сот статей, в которых приводила факты нарушения Японией китайского нейтралитета, указывала на опасность для Запада возможного японо-китайского союза, писала об истязаниях и казнях японцами китайцев и корейцев, заподозренных в шпионаже, сообщала о финансово-экономическом истощении самой Японии, об огромных потерях ее армии в ходе осады Порт-Артура. Состояние же российских дел преподносилось с противоположным «знаком» – одну из рубрик газеты Давыдов так условно и назвал: «Финансы России находятся в прекрасном состоянии»[1187]. «Агент Рейтера и другие корреспонденты (“Chefoo Daily News” – Д.П.) сделали свое дело, оправдывая, таким образом, внимание, которое мы оказывали им различными способами, но главным образом, конечно, в виде благодарности, выраженной в мексиканских долларовых банкнотах», – довольно цинично заключал Давыдов в докладе министру финансов[1188]. «Русская» дальневосточная печать, а вслед за ней – и центральная российская пресса приводили факты сознательного обстрела японцами санитарных поездов и порт-артурских госпиталей, писали о притеснениях русских пленных в лагере Мацуяма. В действительности, обращение с пленными с обеих сторон было очень гуманным, но шельмования и оболгания японцев, Японии и ее вооруженных сил не практиковали и здесь. Равным образом русские «кураторы» китайской печати старались пресекать ее чересчур акцентированное русофильство[1189].