Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 62)
Русско-японское морское сражение у корейских берегов сразу привлекло к себе внимание деятелей искусства: в одном из петербургских народных театров в 1904 г. шла пьеса «Герои Чемульпо»[878], в российской и зарубежной прессе стали появляться стихотворные произведения, посвященные подвигу русских моряков. В марте 1904 г. в печати вышла «патриотическая ода “Варяг” для одного голоса сопрано (соч. капельмейстера Кавалергардского полка М. Пооля)»[879], немецкий журнал «Югенд» опубликовал стихотворение австрийского поэта Рудольфа Грейнца на ту же тему. В апреле 1904 г. оно было напечатано в России в переводе Е. Студенской, а затем положено на музыку военным капельмейстером А.С. Турищевым. Так родилась песня «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”», широко известная в России и поныне.
Но оставим на время оценки, комментарии, прогнозы и иные идейно-информационные споры и вернемся к событиям в Сеуле в первые дни войны.
28 января (10 февраля) японский посланник Хаяси Гонсукэ через французского поверенного в делах передал Павлову требование Токио о том, чтобы русская миссия немедленно покинула Корею. Официальный Петербург, а вслед за ним российская и вся мировая, сочувствовавшая России, печать обратили внимание на вызывающе неправовой характер этого демарша сразу, как только узнали о нем. Согласно принятым международным нормам, Япония не имела права вводить войска на территорию нейтрального государства и уж тем менее высылать из него кого-либо из иностранцев, включая российских дипломатов. Впоследствии официальный Токио оправдывался тем, что высадил десант якобы с ведома корейского императора. Однако, по синхронным событиям сообщениям японской прессы (“Japan Times”), на первой
В том же позднейшем официальном разъяснении Токио и столь же «основательно» утверждалось, что решение покинуть страну Павлов-де принял самостоятельно и добровольно. В ответ петербургский «Правительственный вестник» опубликовал как цитированное уже не раз первое после отъезда из Кореи донесение Павлова Ламздорфу, так и тексты нот, которыми обменялись французский поверенный в делах, японский представитель и российский посланник в Сеуле накануне своего вынужденного отъезда из страны[882]. «Отныне, с опубликованием этого столь спокойного и в то же время столь безжалостного для японцев документа, – вполне основательно констатировало “Новое время”, – все вопросы вины и ответственности становятся окончательно и бесповоротно выясненными. Ни споры, ни опровержения впредь невозможны»[883]. Действительно, к обстоятельствам выдворения Японией официального российского представителя из нейтрального Сеула японская пропаганда более не возвращалась, что, однако, не помешало юрисконсульту токийского МИД через несколько лет после окончания войны реанимировать легенду о «добровольном» выезде русской миссии из Кореи[884].
«Считая, что дальнейшее пребывание мое в пределах Кореи … было бы несовместимо с достоинством русского представителя, – отреагировал на требование Хаяси Павлов, – я решил покинуть Корею без малейшего замедления». Весь следующий день ушел на сборы, а главное – на переговоры с японцами об условиях выезда. Российский посланник сумел настоять на том, чтобы эта процедура была обставлена достойно великой державы и меньше всего походила на бегство. Послушаем дальше его рассказ:
«Ровно в 8 часов утра 30-го января мы выступили из миссии. Я шел впереди; непосредственно за мною следовал наш морской десант и казаки, в строю, при оружии, с лейтенантом Климовым во главе; затем шли остальные члены миссии и русская колония. Вдоль улиц от ворот миссии до вокзала железной дороги были расставлены непрерывной линией японские жандармы и полицейские, отдававшие нам честь при нашем проходе. Все частные японцы распоряжением японской полиции были совершенно удалены из этой части города[885]. Когда мы приблизились к станции железной дороги, выстроенный против нее японский почетный караул в составе одной роты взял на караул, на что нашею охранною командою было отвечено тем же. На дебаркадере нас ожидали все члены сеульского дипломатического корпуса, в том числе и японская миссия в полном составе. Приготовленный заранее экстренный поезд отошел в 8 час. 20 мин. …В Чемульпо на станции железной дороги и затем на пристани была повторена та же церемония, как в Сеуле. Все произошло в полном порядке. В Чемульпо к нам присоединились наш вице-консул надворный советник Поляновский со всею русскою колониею этого порта».
Сеульский корреспондент лондонской “Daily Mail”, наблюдавший сцену отъезда российской миссии с начала и до конца, писал: «Это было прощание г-на Павлова. Всего неделю назад русский посланник был здесь самым оберегаемым и могущественным человеком, огромный дворец которого, построенный на холме внутри городских стен, возвышался над остальными зданиями … За одну ночь власть выскользнула из его рук, и провозвестником этого стали дымящиеся орудия и горящие корабли в Чемульпо … “Это похороны, – прошептал один из присутствовавших дипломатов. – Для полного сходства не хватает только катафалка”»[886].
«С пристани, – продолжает российский посланник, – мы были доставлены на крейсер “Паскаль” военными шлюпками с последнего и с английского крейсера “Talbot” … 1-го февраля командир крейсера “Паскаль” получил от французского адмирала телеграфное указание в том смысле, что находящиеся на крейсере русские военные команды должны быть безотлагательно доставлены на нем же в Сайгон … Капитан Сенэс решил сняться с якоря на следующее же утро и идти прямо в Сайгон с заходом лишь в Шанхай, дабы высадить здесь меня со всем составом императорской миссии, нашего вице-консула и русские колонии Сеула и Чемульпо»[887]. Рано утром 3 (16) февраля 1904 г. французский крейсер покинул Чемульпо. Плавание его было недолгим, и уже на следующий день Павлов вместе со своими сотрудниками оказался в Китае, о чем сразу же известил Петербург. 8 (21) числа министр Ламздорф, ссылаясь на то, что русско-корейские отношения «не были прерваны официально, а лишь временно затруднены», распорядился, чтобы посланник в Корее оставался на Дальнем Востоке в прежнем статусе ждать указаний, «избрав местом пребывания Шанхай»[888]. Ожидание нового назначения продлилось без малого два месяца.
Пока камергер Павлов вынужденно бездействовал в Шанхае, Корея была оккупирована тремя японскими дивизиями. Спустя несколько недель японские войска, несмотря на весеннюю распутицу, делавшую здешние дороги непроходимыми, достигли левого берега реки Ялу, пограничной с Китаем. 8 апреля 1904 г. посланник Хаяси поздравил Коджона с тем, что «на корейской земле нет более русских войск» и все его владения «находятся под охраной японской армии»[889].
С момента высадки японских войск на полуострове прошло совсем немного времени, а корейские власти имели уже целый список серьезных претензий к японской военной и гражданской администрации, поведение которой нередко было вызывающе оскорбительным для всех корейцев, начиная от рядовых подданных Коджона и кончая самим монархом и членами его семьи. С первых дней оккупации японские представители настаивали на скорейшей отмене всех российско-корейских договоренностей, и поскольку Коджон упорно сопротивлялся, в начале апреля 1904 г. устроили в его дворце пожар, причем корейский монарх не погиб только по счастливой случайности. Выдержав трехмесячную «осаду», Коджон уступил в этом вопросе лишь в мае 1904 г. и, если верить очевидцу (французскому поверенному в делах в Сеуле виконту де Фонтенэ), только когда убедился, что «дальнейшее сопротивление поведет к насильственному лишению его трона, может быть к лишению жизни»[890].
В конце июня того же года перечень других японских бесчинств корейский император через Павлова переправил Николаю II. В нем значилось: «Японцы силою захватили земли и поля, принадлежащие младшему сыну императора; японцы захватили все рыбные промыслы у берегов Кореи; они домогаются признания за ними права устроить военный порт на острове Каргодо; они принудили корейское правительство принять японских советников; они требуют устройства по всей стране японской полиции и содержания во всех корейских городах японских гарнизонов; совсем недавно они ослепили, а затем умертвили двух корейских губернаторов»[891]. Тогда же (в июне) японцы потребовали передать им все вообще невозделанные корейские угодья для нужд японской колонизации, причем, по словам французского дипломата, это требование вызвало «наиболее сильное негодование в народе»[892]. От японцев отвернулись даже те, кто связывал с японской оккупацией ограничение власти императора и проведение демократических реформ в своей стране. 21 июля 1904 г. на центральной площади Сеула состоялся 5-тысячный митинг протеста, на который японские власти ответили арестами; тогда же в корейской столице было введено военное положение. Обстановка массового недовольства насилиями японцев и их открытыми посягательствами на корейский суверенитет позволила Павлову и его сотрудникам развернуть на полуострове разведывательную и подрывную работу, главным объектом которой стали японские оккупационные войска.