Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 48)

В целом задуманная мистификация удалась. И тогда, и позднее доставка оружия на пароходе «Джон Графтон» связывалась в революционных кругах с именем мятежного священника. Эту ошибку разделяют и многие современные исследователи.

Забегая вперед, отметим, что даже во многом показное вовлечение Гапона в подготовку восстания не было столь удачным шагом его организаторов, как это может показаться на первый взгляд. Более того, это был, пожалуй, столь же крупный просчет, как и привлечение Азефа. Но если ошибка с Азефом простительна и понятна (никто в революционном лагере, включая ближайших соратников «великого провокатора», тогда не подозревал о его связях с полицией), то с Гапоном Циллиакус и компания, вероятно, просто «перемудрили». Можно предположить, что, если бы приемка оружия в России была доверена не ему, а какой-то одной партии, предприятие с «Джоном Графтоном» имело бы хоть какие-то шансы на успех.

Надо признать, что вовлечение Циллиакусом и Чайковским Гапона в дело подготовки вооруженного восстания в Петербурге было скептически встречено в эсеровских верхах, понимавших, что, говоря словами Гоца, Гапону-конспиратору «цена совсем маленькая», а его «боевой комитет» – «вещь нереальная»[657]. Несмотря на настойчивые понукания Чайковского, призывавшего «ухватиться обеими руками» за возможности гапоновской рабочей организации, эсеровские вожди отказались форсировать техническую подготовку восстания и участвовать в приемке оружия в Петербурге – это дело ЦК партии передоверил своему Петербургскому комитету, зная о том, что тот ослаблен арестами (говоря словами Гоца, расчет состоял в том, что «при условии хранения на месте мы имеем основания надеяться на благополучное и солидное устройство и меда, и музыки» в будущем[658]). Санкционируя летом 1905 г. поездку Азефа в Россию, Гоц поручил ему обследование тамошних партийных дел, а отнюдь не организацию приемки оружия, как это казалось инициаторам экспедиции «Джона Графтона». «И[ван] Н[иколаевич] (т.е. Азеф. – Д.П.), – писал Гоц в середине августа 1905 г. Чайковскому, – не сказал Вам ясно того, что нам, а именно, что никаких определенных решений насчет “восстания” и приготовлений к нему отсюда нельзя принимать, пока мы не будем иметь определенных сведений от него, что он нашел на месте. Таких сведений мы еще не имели»[659]. Впрочем, нельзя исключать и того, что такая позиция Гоца сформировалась не без влияния самого Азефа, для которого всякая иная, более жесткая точка зрения эсеровского ЦК была стратегически менее выгодна, чем эта, полная оговорок и неопределенности. Вообще роль Азефа во всем этом деле заслуживает специального разговора.

Состоя секретным сотрудником Департамента полиции с 1893 г., т.е. к описываемому моменту – уже в течение 12 лет, Азеф давно превратил свое провокаторское ремесло в способ щекотать нервы, конструировать различные хитроумные комбинации и, главным образом, в источник личного обогащения. К этому времени он фактически стал одним из наиболее высокооплачиваемых служащих царской России, заработок которого (800—1000 руб. в месяц) был вполне сопоставим с жалованьем высших чинов Министерства внутренних дел – директора Департамента полиции и даже «товарищей» (заместителей) самого министра. Руководители тайной политической полиции России доверяли Азефу всецело и ценили его информацию чрезвычайно высоко. Мало того, что сообщения его полицейских начальников «наверх» нередко писались под его диктовку. В Департаменте заводились персональные дела на указываемых им лиц, издавались розыскные циркуляры, основанные исключительно на его информации. При этом, переходя из рук одного полицейского чина к другому, Азеф всякий раз умел завоевать полное доверие, а нередко и искреннее расположение своего нового «хозяина». И все это, несмотря на отталкивающую наружность, грубость, косноязычие и нескрываемую алчность: редкое его донесение не заканчивалось требованием немедленного «вознаграждения».

Ежеминутно находясь под угрозой разоблачения революционерами либо полицией, Азеф, как шахматист, был вынужден постоянно просчитывать будущие ходы каждой из этих сторон, страховаться на случай непредвиденного развития событий и обеспечивать себе алиби. Отсюда и его обычная тактика полуправды, недоговоренности, стремление воздействовать как на однопартийцев, так и на охранников в нужном для себя направлении. Идейных убеждений за всем этим не было никаких (народник Н.С. Русанов позднее верно отметил «проплеванность души» Азефа), зато ставка в игре была очень высока – сама его жизнь.

Впервые о затеянной Циллиакусом «доставке оружия различным революционным организациям» Азеф сообщил Ратаеву в письме от 9 февраля 1905 г. и, вероятно, настолько заинтересовал этим своего полицейского шефа, что в дальнейшем весьма подробно информировал его обо всех шагах финского «активиста». Однако, когда план с доставкой оружия стал приобретать более или менее реальные очертания, Азеф, следуя своей обычной манере, начал постепенно сокращать количество «отпускаемой» информации, используя столь же свойственный ему прием полуправды. Так, в донесении от 17 апреля 1905 г., говоря о практических итогах Женевской конференции, он сообщил об образовании «Боевого комитета», но в качестве его членов назвал Е.К. Брешко-Брешковскую, Гапона и князя Д.А. Хилкова[660], отлично зная, кто в действительности вошел в состав ОБО. На вышецитированном отзыве Ратаева о «слабости и беспомощности» революционных партий в подготовке вооруженного восстания, несомненно, сказалось влияние Азефа, которому в тот момент было важно создать у полиции впечатление несерьезности и неосуществимости женевских решений. Мотив о Циллиакусе, достигнув крещендо в донесении от 8 марта 1905 г. («Zilliacus имеет сношения с японским посольством и доставил большие суммы финляндцам и полякам … Вам надо очень внимательно взять[ся] за Zilliacus’а»), к концу апреля угасает («От Z. я не получал никаких известий»), а вскоре и пропадает совсем[661].

Поскольку при успехе операции с доставкой оружия Азеф уже имел оправдание перед полицией в виде своих предыдущих донесений Ратаеву, летом 1905 г. его, вероятно, более беспокоила перспектива разоблачения со стороны революционеров в случае провала этой операции, особенно если учесть весьма ограниченный круг посвященных и строгую законспирированность всего дела с «Джоном Графтоном». Поэтому, с одной стороны, он умеряет пыл коллег по партии нелицеприятными отзывами о Гапоне и его организации, а с другой, весьма умело и столь же успешно отвлекает внимание Ратаева от места реальных событий и добивается его санкции на поездку в Болгарию, откуда якобы от македонских и армянских революционеров в Россию ожидались грандиозные «транспорты» литературы, оружия и взрывчатых веществ[662] (судя по донесениям Ратаева, этот софийско-македонский «сюжет» Азеф начал активно разрабатывать еще с января 1905 г.).

Благополучно отсидевшись на Балканах до середины июня и, понятно, не сделав ровным счетом ничего в качестве руководителя ОБО, Азеф опять-таки с одобрения Ратаева и, как мы уже знаем, Гоца, отправляется в длительную поездку по России, мотивируя ее необходимость для Ратаева – обследованием полученных в Болгарии явок, а для Гоца – изучением состояния партийных дел и участием в совещании членов Боевой организации ПСР, которое намечалось на начало августа в Нижнем Новгороде. В общем, в Петербурге Азеф появился лишь 21 августа, будучи вызван Ратаевым по требованию вновь назначенного на Фонтанку Рачковского. Состоявшийся здесь разговор уже не имел никакого отношения к планам доставки в Россию оружия: нового шефа российского политического розыска интересовали главным образом эсеровские боевики, на «поимку» которых Азеф и отправился в сопровождении филеров Департамента полиции[663].

После разоблачения Азефа, состоявшегося в 1908 г., и сами участники описываемых событий, и историки часто возлагали ответственность за провал операции с доставкой оружия именно на него[664]. Однако, если в чем-либо и можно обвинить «великого провокатора» в этой истории, так это в полном бездействии, хотя ниточку для распутывания клубка с «Джоном Графтоном» в руки полиции он все же дал.

Между тем, Циллиакус и компания не сидели без дела. Если верить финскому «активисту», разработанный ими план предусматривал выгрузку доставленного из Европы оружия в районе Выборга и вооружение им рабочих. Для того, чтобы ввести в заблуждение власти и заставить их рассредоточить гарнизонные войска в различных удаленных друг от друга пунктах, предполагалось произвести серию взрывов в окрестностях города силами небольших отрядов[665]. О том, какой крови это будет стоить, никто из авторов плана не задумывался. Судя по всему, Акаси и Циллиакус вообще не рассчитывали на успех восстания и уж тем более были равнодушны к вопросам будущего (после свержения самодержавия) политического устройства России. Используя революционный настрой питерских рабочих, они стремились устроить грандиозный и кровопролитный «фейерверк», который стал бы детонатором взрыва на национальных окраинах империи, в том числе в Финляндии. В этой связи часть боеприпасов, включая 2,5—3 тыс. винтовок, планировалось отгрузить на финском побережье Балтики[666]. От всего этого сильно попахивало авантюрой, но, по тогдашнему мнению Циллиакуса, план был вполне осуществим при условии точного выполнения всех его пунктов. В подтверждение этого Циллиакус позднее ссылался на опыт декабрьского 1905 г. восстания в Москве, которое, хотя и не было подготовлено, проводилось «без плана» и было гораздо хуже вооружено, «нежели это должно было быть в Петербурге», позволило рабочим отрядам в течение недели удерживать в своих руках центральные районы древней столицы.