Дмитрий Павлов – Русско-японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море (страница 41)
То, что не захотел или не смог Ленин, в 1905 г. вполне досказал за него М. Павлович (М.Л. Вельтман) в изданной в Женеве книге «Русско-японская война»[549]. «Политика старой России по отношению к Японии, – фантазировал он, – представляет собой политику крайне агрессивного характера, политику, вся конечная цель которой, с точки зрения японцев, заключалась не только в присоединении Кореи, одно владение которой явилось бы постоянной угрозой независимости Страны Восходящего Солнца, дамокловым мечом, нависшим над японским народом, но и в нападении при первом удобном случае на территорию самой Японии с целью ее дальнейшего расчленения»[550]. Захват и тем более расчленение Японии никогда не входили в планы Петербурга, да и с Кореей, как вскоре убедится читатель, все было не так просто. Положим, что об этих, истинных намерениях официальной России, Павлович мог и не знать. Зато ему были отлично известны призывы «правой» японской печати к «воинам Ниппона» «бить и гнать дикую орду» и водрузить свое знамя «на вершинах Урала», как и еще более откровенно шовинистические высказывания японца «Нирутака» на этот счет («Я заранее радуюсь смерти каждого русского, – записал этот морской офицер в своем дневнике в 1904 г., – так как ненавижу эту нацию, потому что она одна мешает величию Японии»[551]). Но он отмахнулся от них как от «материи низкой», и сладкие струны продолжали звенеть: «Русское правительство своей внешней политикой неожиданно для себя пробудило к новой жизни маленький народ, который спал азиатской жизнью на берегах Тихого океана в стране Вишневого дерева и, пробужденный, не дрогнул перед грозным северным колоссом … Японский самурай опустил свою маленькую, но тяжелую руку на весы истории и против своей воли перетянул их в сторону грядущего … Именно далекой азиатской стране, заброшенной среди вод Тихого океана … и, казалось, совершенно отрезанной от Европы, выпала великая историческая роль мощными ударами вызвать на свет грозные силы, дремавшие в царстве вековой реакции»[552].
Как и следовало ожидать, вся эта демагогическая конструкция, которая не имела ничего общего ни с русской, ни с японской действительностью, быстро завела ее автора в тупик. Из рассуждений Павловича с неизбежностью следовал вывод о всемирно-исторической и прогрессивной роли… самого русского самодержавия. Итак, не только «банзай!», но и «да здравствует “русский бюрократизм”»! Ведь именно он, если верить Павловичу, «содействовал ослаблению феодализма и реакции и торжеству европейских форм на островах Ниппона», и, благодаря этому, ни много ни мало, «приблизил наступление социальной революции в Японии»![553] Надо ли говорить, что все эти планетарные прогнозы на поверку оказались космическим же вздором: по итогам войны не состоялось ни падения российской «правительственной системы», предсказанного Лениным, ни ожидавшегося Павловичем «приближения японского социализма». Уже в 1910 г., вслед за казнью группы японских социалистов и анархистов по обвинению в подготовке покушения на микадо, социалистическое движение в Японии вступило в «период зимы» (
Отношение к войне резко разделило российское общество на патриотов и «японофилов». Патриотически настроенным подданным русского царя военные неудачи в Маньчжурии, по словам митрополита Евлогия, «ударили по нервам» и «перевернули душу». Владыка вспоминал, что в первые месяцы войны «народ жаждал утешения» и валом валил в храмы; в 1904 г. его пасхальную проповедь, построенную на противопоставлении светлого праздника страшным событиям на Дальнем Востоке, прерывали «народные рыдания»[555]. На гибель флагманского броненосца «Петропавловск» со всей командой во главе с командующим Тихоокеанской эскадрой адмиралом С.О. Макаровым 31 марта 1904 г. другой видный иерарх РПЦ, митрополит Антоний, откликнулся специальным «словом на заупокойном служении по православным воинам», которое было произнесено 5 апреля 1904 г. в кафедральном соборе Житомира. «В эти дни общей печали и усердной молитвы, – говорил владыка, – с сугубой силой почувствовали [мы] свое братство во Христе – и царствующий дом, и великие мира сего, и простой черный народ»[556].
Однако, судя по жандармским источникам, многие российские подданные горечи за военные неудачи не испытывали и единения с властью не ощущали. Напротив – и в среде профессиональных политиков, особенно леворадикального направления, и в околореволюционных кругах, в том числе – в эмиграции, и на национальных окраинах империи весьма широкое распространение получило «японофильство». Подобно Ленину и его единомышленникам, эти люди надеялись, что поражение России в войне напрямую отразится «на полном крахе всего порядка»[557]. В своих донесениях в Департамент полиции руководители жандармских управлений Бессарабской, Витебской, Могилевской губерний фиксировали «радостное возбуждение» населения в связи с известиями о военных неудачах русской армии на Дальнем Востоке. Гимназисты одной из витебских гимназий кричали «Да здравствует Япония!», а петербургские студенты-путейцы планировали направить микадо сочувственный адрес, несмотря на «безусловно отрицательное» отношение к этой затее большинства столичного студенчества[558]. В апреле 1904 г. японские газеты напечатали письмо из галицийского Лемберга (Львова) от «польской молодежи», полученное студентами Токийского императорского университета, с «горячими пожеланиями славной победы» Японии в войне[559].
О настроениях в эмигрантских кругах этих лет пишет журналистка и член ЦК кадетской партии Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, которая в почти всеобщем «левом» антиправительственном угаре сумела сохранить трезвое отношение к действительности и, по собственному признанию, «с болью переживала русские поражения». «Чем хуже, тем лучше, было одним из нелепых изречений левой интеллигенции, – вспоминает она. – Порт-Артур сдался. Французы выражали нам соболезнования, а некоторые русские эмигранты поздравляли друг друга с победой японского оружия. Война с правительством заслоняла войну с Японией»[560]. Левый кадет князь В.А. Оболенский, коллега Тырковой по ЦК этой партии, вспоминал, что «переживал свое пораженчество как большую внутреннюю трагедию» – известия о поражениях русской армии в Маньчжурии вызывали в нем не радость, «а жестокую боль оскорбленного национального чувства и ужас от потоков пролитой крови»[561].
«Банзай!» Павловича выглядел более чем двусмысленно, но в практическом отношении был вещью вполне невинной – никакого влияния на политику РСДРП он, как рядовой член партии, оказать не мог. Другое дело Ленин – рассуждения вождя о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией» и признание возможности сотрудничества с японцами в той или иной форме разделял только шаг. И этот шаг большевистским руководством был сделан.
Одним из направлений их деятельности в годы войны явилась организация распространения революционных изданий среди русских пленных, находившихся в Японии. В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП большевик В.Д. Бонч-Бруевич обратился в упомянутый еженедельник японских социалистов («Хэймин Сим-бун») с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным[562]. Редактор «Хэймин Сим-бун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из июньских номеров газеты) и в начале июля известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению[563]. Такого рода услуги российским революционерам японские социалисты продолжали оказывать и в дальнейшем. В начале 1905 г. их газета опубликовала перечень из 50 наименований полученных ею русских брошюр и прокламаций, включавший как социал-демократическую, так (в небольшом количестве) и эсеровскую литературу[564].
Еще не был получен ответ от японских социалистов, как в Женеве заговорили о связях экспедиции РСДРП с правительством Японии. Злые языки уличали ее заведующего в том, что позднее (в сентябре) было названо Мартовым «попытками завести сношения с японским агентом в Вене для снабжения его литературой»[565] (вспомним, кстати, какую роль играли представители Японии в австрийской столице в проведении разведывательных операций против России). Вероятно, не довольствуясь посланием в адрес японских социалистов, Бонч-Бруевич в то же время вошел в контакт с одним из японских дипломатов в Западной Европе и начал с его помощью переправлять революционную литературу на Дальний Восток. В результате уже в июле 1904 г. меньшевистский ЦК специальным постановлением категорически предписал Бончу прекратить «высылку партийной литературы токийскому правительству как компрометирующую партию»[566], а вскоре и вообще отстранил его от заведования экспедицией. В связи с этим решением ЦК в эмиграции появилось и ходило по рукам шутливое стихотворение, повествовавшее о горестях опального экспедитора, написанное от его собственного лица. Здесь были такие строфы: