Дмитрий Пастернак – По ту сторону (страница 2)
Аня и Тим не хотели бы, чтобы он сгнил заживо в этой квартире.
Солнце ослепляло, заставляя глаза слезиться. Воздух был слишком свежим и чистым, что казалось, лёгкие вот-вот не выдержат и взорвутся. Каждый вздох отдавался болью.
Всё вокруг казалось неестественным.
Абсолютно пустой утонувший в тишине двор. Ни людей, ни машин, ни кошек с собаками.
“Наверное, и к лучшему”, — подумал он, сглотнув подступивший комок к горлу.
В магазине тоже было пусто.
Ну, конечно. Кто, кроме него, мог прийти сюда в такую рань? Небритый австралопитек, выбравшийся из своей пещеры, чтобы… купить бритву.
Набрав полную корзину лапши быстрого приготовления, сосисок, пива – направился к кассе.
Катя, дородная женщина, с которой он был знаком уже много лет что-то набирала на клавиатуре.
Он выложил покупки на ленту, машинально снял со стойки пачку станков и поздоровался.
Катя едва заметно улыбнулась и опустила глаза.
— Здравствуйте, Андрей.
— Как ваше здоровье?
— Ничего, спасибо.
Он не любил, когда его жалели. В этом не было никакого смысла. Слова сочувствия звучали пусто, когда человек не мог по-настоящему понять твою боль. Иногда лучшее, что можно сделать — это промолчать.
Андрей расплатился и уже открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но Катя его перебила:
— Вам пора домой, Андрей.
У него похолодело внутри.
Схватив пакет, он резко развернулся и поспешил к выходу.
— Прощайте, Андрей, — раздалось у него за спиной.
Он резко обернулся.
Катя сидела так же, как и прежде, но её лицо…
Что-то было не так.
Полдня Андрей приводил себя в порядок: побрился, подстриг ногти, наконец принял душ. Одежда больше не пахла затхлостью, но сам он всё ещё чувствовал себя грязным. Остаток дня он пил пиво и смотрел телевизор, погружаясь в вязкое, почти забытое оцепенение, где время теряло всякий смысл.
К вечеру его разморило, и он провалился в тревожный сон.
Ему снилась Катя — кассирша из магазина.
Она кричала на него, гнала домой. Голос был резким, требовательным, но слова тонули в густом гуле, словно доносились из-под воды.
Когда Андрей повернулся, чтобы посмотреть ей в лицо, он замер.
Вот что его смущало в магазине.
У неё не было лица. Ни глаз, ни рта, ни носа. Только гладкая, безликая поверхность, как у манекена.
Но голос продолжал звучать.
Андрей попятился, пытаясь убежать, однако воздух вокруг стал густым и липким, словно патока. Он развернулся — и перед ним возник курьер. Тот самый, что принёс чёрную коробку.
У него тоже не было лица.
— Вы уже прочитали письмо? — спросил голос, казалось, ниоткуда.
Андрей задохнулся от ужаса.
— Тогда почему вы ещё не дома?
Последняя фраза что-то сломала внутри. Голос исказился, превратившись в дребезжащий, зажеванный звук, который ледяными пальцами пробежал по позвоночнику.
Лицо курьера начало плавиться, словно растопленная карамель, медленно стекая вниз.
Андрей вскрикнул и проснулся.
Комната тонула в темноте освещаемая лишь экраном телевизора мерцающим белым шумом.
Андрей почувствовал чьё-то дыхание рядом.
Слева от него кто-то сидел.
Он медленно повернул голову — и обомлел.
Рядом, на краю дивана, сидела Аня.
Она неподвижно смотрела в мерцающую рябь экрана, лицо её было совершенно спокойным.
Андрей начал задыхаться. Грудь сдавило, в глазах защипало.
— Аня? — дрожащим голосом произнёс он.
Его пальцы дрогнули. Он потянулся к её щеке.
Она медленно обернулась и улыбнулась.
— Да, милый. Это я. Я здесь. Я рядом.
Андрей заплакал. Целый год он не видел её — такую родную, такую любимую.
Он схватил её руки, прижал к своему лицу, чувствуя живое тепло.
— Тебе пора домой, — тихо прошептала Аня.
— Я ничего не понимаю… Почему мне сегодня все твердят, одно и тоже? Я ведь же уже дома!
Аня мягко гладила его по голове. Ладонь была тёплой и настоящей.
— Нет, милый. Тебе пора домой. Обещай, что поедешь.
Он смеялся сквозь слёзы, цеплялся за неё, боясь отпустить.
— Поеду, солнышко. Только скажи куда… Хоть на Луну, хоть на велосипеде, хоть пешком.
Аня склонилась ближе. Её губы коснулись его лба.
— Тебе нужно в Алексеевку. К моим родителям.
Андрей замер, собираясь что-то ответить…
И Аня исчезла.
В комнате снова остался только он и мерцающий экран телевизора.
Всё, что он сдерживал весь год, прорвалось наружу.
Он плакал, судорожно хватая ртом воздух, захлёбываясь рыданиями.