Дмитрий Пархомов – Хроники Последней Эпохи 3: Лжепавел Второй Fiat Lux in Agonia (страница 3)

Стоял у могилы после всех – после отца, ушедшего в бар, после священника. Дождь пошёл – мелкий, холодный. Капли стекали по лицу, смешивались с соплями, грязью, кровью из губы – отец ударил ещё раз утром: «Не плачешь, как мужик». Павел не чувствовал холода. Только боль внутри – жгла, как раскалённый уголь.

Опустился на колени в грязь. Вцепился в комья земли – ногти ломались, кровь текла по ладоням, капала на могилу. «Прости, мама. Прости, что слабый. Прости, что не спас». Бил кулаками по земле – пока кожа не лопнула, кровь не смешалась с грязью в красную кашу.

И услышал – не ушами, в костях: грохот Black Sabbath. Бас бил в живот, барабаны по вискам, гитара резала душу. Голос Оззи: «They’re only coming to get you…» Павел закрыл глаза. Слёзы пришли – горячие, солёные, смешанные с дождём и кровью. Рыдал громко, надрывно – выплёвывал вину, боль, любовь, которую не успел отдать.

Боль не ушла. Стала другой. Закалила – как сталь в огне и воде. Мать умерла не из-за его трусости. Мир такой – жестокий, равнодушный, пропитанный кровью. Но она любила его. Даже когда он был трусом. Даже когда не спас. Эта любовь – единственное чистое в нём.

Встал – грязный, мокрый, кровь на руках и лице. Дождь смывал грязь, не боль. Посмотрел на могилу – холмик без креста, один жёлтый увядший цветок.

«Я буду петь громко, мама. Чтобы ты услышала. Даже там. Если Бог не услышит – услышит дьявол. Но спою. За тебя. За нас».

Развернулся и пошёл прочь – через кладбище, дождь, боль, которая теперь жила в нём второй душой. Боль не сломала. Сделала сильнее. Сделала тем, кем он станет: Лжепавлом, рвущим струны до крови, кричащим псалмы под дисторшн, стоящим на краю ада и поющим, пока голос не сорвётся.

Потому что мать любила его. И он любил её. И эта любовь сильнее смерти.

Год после был вечностью боли. Просыпался с её именем на губах – «мама» в подушку, пропахшую гноем. Воспоминание накрывало: холодные пальцы в ладони, мутные глаза, последний вздох. Вина жгла в груди, душила горло. Кашлял – слышал её хрип с кровью.

Бродил по Риму – улицы как вены, воздух тяжёлый от сажи. Каждый шаг напоминал: булочная, где хлеб в кредит; фабрика, где эхо иглы; аптека, где не украл. Стоял у витрины часами – кулаки сжимались, ногти в ладони, кровь. «Почему не разбил? Почему не схватил? Она бы жила».

Отец пил больше – бил реже, но злобнее: «Ты её убил!» Павел не сопротивлялся. Лежал после ударов, кровь стекала, думал: «Да. Убил. Недостоин жить». Но боль ковала – делала душу твёрже, острее.

Играл на улице – гитара с леской-струнами, резала до мяса. Сидел на ящике – щепки в кожу. Риффы тяжёлые, свои – каждый аккорд за мать, каждый удар за вину. Кровь капала на гриф, звук гуще. Люди бросали копейки – ржавые, липкие. Еда: хлеб, сыр, яблоко – ел медленно, вкус вины в каждом куске.

Воровал – сначала яблоко, хлеб, потом кошелёк, лекарства – разбил витрину ночью, стекло резало руки, кровь текла, но схватил бутылку. Вина жгла сильнее: «Теперь вор. Как отец».

Попрошайничал – шляпа в руках, глаза в землю: «Подайте, Христа ради». Монеты звенели как насмешка, плевки – как нож. Стоял часами – ноги мёрзли, спина чесалась от рубцов. Но монеты давали еду. Унижение закаляло – кожа толще, душа твёрже.

Год прошёл – цепь дней боли. Но боль ковала сталь. Вина стала частью – паразитом, которого он кормил своей болью. «Ты умерла из-за меня, мама. Но я выживу. Стану громким. Спою так, чтобы услышали. За тебя».

Панк-удар судьбы

Рим, 1986 год. Павлу тринадцать. Улицы – единственный алтарь: узкие, как вены старого города, пропитанные дождём, выхлопами, запахом чужих сгнивших жизней. Асфальт трескался под ногами, фонари мигали тускло, как глаза умирающего. Каждый вечер Павел выходил с гитарой – пропитанной кровью и потом, леска-струны резали пальцы до мяса. Он играл не для Бога – Бога в его мире не осталось. Играл, чтобы заглушить тишину после матери: холодные руки, последняя кровавая улыбка, нитка, соскользнувшая с катушки.

Грохот Black Sabbath жил в нём – низкий, ржавый, с привкусом боли. Оззи пел войны внутри, генералов-отцов, посылающих на смерть. Павел отдавал риффам ярость: каждый аккорд – удар, который не смог нанести отцу; каждый дисторшен – крик у могилы. Кровь стекала по грифу, капала на асфальт, смешивалась с дождём и грязью. Звук густел, тяжёлел – гитара пила боль и выплевывала её в воздух: рваную, надрывную, без надежды на ответ.

Люди останавливались – не все. Те, кто останавливался, бросали копейки: ржавые, липкие, звенели в шляпе отца. Монеты – дешёвые, как жизнь. Давали хлеб, сыр, яблоко – ел медленно, вкус вины в каждом куске: «Мама бы съела. Но её нет. Из-за меня». Играл часами – пальцы немели, кровь застывала коркой, голос срывался в хрип, неотличимый от ветра в подворотнях. Каждая монета – плата за то, что он ещё дышит, хотя не должен.

Друг появился в дождливый вечер – Марко, тощий, ирокез красный, как свежая кровь, глаза полные той же ярости. Встретились год назад на свалке: Марко крал провода, Павел искал обломки. Марко услышал рифф «War Pigs» в крови на струнах и сказал: «Это не музыка. Это удар в морду миру». С тех пор делились сигаретой, хлебом. Павел думал: «Первый настоящий друг».

Марко встал в тени, слушал. Павел играл – рифф низкий, сжатый до боли. Закончил – Марко бросил монету, звякнула громко. «Хорошо орёшь. Но мало народу. Приведу панков. Они любят грохот. Завтра здесь. Будет толпа. И деньги».

Павел кивнул – сердце стукнуло, как барабан Sabbath. «Спасибо, брат». Марко улыбнулся криво: «Мы же свои».

На следующий день пришёл рано – асфальт мокрый, лужи отражали серое небо. Сел на ящик, гитара на коленях. Толпа собралась быстро: панки в косухах, ирокезы, цепи, татуировки, лица жёсткие. Стояли полукругом, курили, глаза блестели. Павел подумал: «Пришли слушать».

Начал – «Paranoid» с собственной яростью: низкий, злой, струны из груди. Кровь капала на гриф, аккорды густели. Звук разорвал воздух – гитара стонала, резала до кости. Это оно. Грохот. Сила.

Увидел Марко в заднем ряду – улыбка кривая, глаза холодные. Марко кивнул – панки шагнули.

Удар сзади – кулак в затылок, мир качнулся, гитара выскользнула, треснула об асфальт. Павел на коленях – асфальт впивается в кожу. Второй удар – пинок в рёбра, хруст, воздух вышибло. Шестеро – кулаки градом: лицо, живот, спина. Кровь из носа – горячая, солёная, залила рот. Зуб вылетел – упал в лужу.

Грабили – руки в карманах, монеты звенели насмешкой. «Мало. Но гитара хороша». Схватили её – Павел рванулся, пинок в живот согнул. Рвали: треск дерева, как крик матери в агонии, струны лопнули жалобно, леска резанула пальцы. Корпус треснул, осколки в кожу.

Павел в луже – крови, дождя, грязи. Тело корчилось, рёбра жгли, глаз заплыл, зубы скрипели. Панков окружили – смеялись, плевали, пнули напоследок. Марко стоял в стороне – улыбка кривая.

Павел поднял голову – кровь по лицу, слёзы жгли. Посмотрел в глаза Марко – пустота, насмешка, жадность. Марко засмеялся: «Ты думал, друзья? Ты – нищий с гитарой. Мы – панки. Берём, что хотим».

Вина и ярость лопнули. Павел собрал кровь во рту – солёную, с разбитыми зубами – плюнул. Плевок в глаза Марко – кровь брызнула, зуб ударил в щёку красным следом. Марко завыл – панки потащили его прочь.

Павел один – полз к обломкам: корпус треснутый, гриф сломанный, струны разорваны. Собрал дрожащими руками, слёзы смешивались с дождём и кровью. «Не сломаюсь. За тебя, мама. За грохот».

Дома восстанавливал ночами – в темноте, чтобы отец не увидел. Пальцы опухшие, в ранах – склеивал клеем из хлеба, укреплял проволокой со свалки, натягивал леску, пропитанную кровью. Каждый шов – как игла матери. Боль в теле – фон. Настоящая боль – предательство Марко жгло ножом в сердце. «Почему даже друг – предатель?» Шёпот отвечал: «Ты недостоин. Приносишь боль».

Но боль закалила сильнее – сталь под молотом. Воспоминание глаз Марко – каждый день. Учился помнить, не прощать. Гитара ожила – в шрамах, звук глубже, тяжелее, пропитанный кровью и яростью. Играл громче – риффы рвали тишину, как крик в ночи.

В грохоте нашёл силу – горькую, как кровь на языке, но настоящую. Силу не сломаться. Потому что мать любила его. И он любил её. И эта любовь сильнее предательства.

Сломанная рука и закрытый счёт

Рим, 1988 год. Павлу пятнадцать. Отец вернулся той ночью зверем, которого уже не держали цепи алкоголя и стыда. Дверь распахнулась с треском. Перегар ударил в лицо – густой, сладковато-кислый, смешанный с потом и чужими духами. Отец стоял в проёме: глаза красные, как угли в забытой печке, кулаки сжаты до белых костяшек, вены на шее вздулись верёвками.

Павел сидел на полу – гитара в руках, пальцы липкие от свежей крови после улицы. Не успел встать. Кулак обрушился на плечо – кость хрустнула тихо, интимно, как сухая ветка в тишине. Боль взорвалась белая, ослепляющая, прошла по нервам до позвоночника. Павел упал на бок, гитара выскользнула, струны звякнули жалобно.

«Ты всё ещё играешь эту херню?! – заорал отец, голос хриплый, ржавый. – Музыка дьявола! Из-за тебя мать сдохла! Из-за тебя я пью!» Схватил за волосы – рванул вверх. Павел закричал коротко, но крик утонул в ударе в лицо: нос хрустнул, кровь хлынула горячей волной, залила рот, горло, подбородок. Упал на спину – рука висела плетью, кость торчала под кожей углом, белая, острая.