Дмитрий Овсянников – Михаил Врубель. Победитель демона (страница 4)
Женщина рассмотрела получившуюся фигурку, затем со вздохом отложила ее в сторону, к обрезкам. Там неудавшееся дерево (или все-таки ангела?) подхватил сквозняк, и оно непременно бы слетело на пол, но Миша ловко ухватил его на лету за крыло. Ухватил и замер, как будто не в силах был оторвать взгляд от странного крылатого создания, увенчанного растрепанной гривой.
– Миша?
– Во! – Мальчик поднял новую игрушку повыше, словно желая показать. – Во-о! – повторил он с какой-то необычной важностью в голосе. – Ух, ух! Летит! Мама, это не ангел. Мама, это сатил?
– Нет, Миша. Я и сама не знаю, кто это.
Удивительным со стороны могло показаться то, что двое малышей – четырехлетняя Нюта и трехлетний Миша не шумят и не бегают, подобно своим сверстникам. Иная мать, пожалуй, и порадовалась бы тихому нраву детей, не причиняющих особых хлопот, однако Анна Григорьевна – так звали женщину – тревожилась за них, особенно за Мишу. Уж очень тихим, очень болезненным оказался второй ребенок. Разговаривал он мало и как будто с неохотой, смотрел внимательно и не по-детски задумчиво. Даже ходить Миша выучился только к трем годам. Что-то будет с ним? Анна Григорьевна уже успела осознать, что не увидит своих четверых детей выросшими – младшие, Катя и Саша, еще совсем малы. Женщина все чаще и все тяжелее болела, и не подавать виду было уже невозможно. Третьего дня к больной приходил гарнизонный доктор. Он дал понять, что надежды почти не остается.
Допев, женщина снова зашлась кашлем, но тут же нашла силы сдержать его – она заметила, что дети плачут. Мысленно Анна Григорьевна выругала себя – сколько раз она зарекалась петь эту бесконечно грустную, но такую красивую песню при детях! Ведь ни для кого не секрет, что из всех возможных слушателей дети – самые чуткие, и боль чужих стихов воспринимают как свою!
«Да что ж так привязался ко мне этот листочек! – подумала она. – И без него беда! Печалься сколько душе твоей угодно, а детей печалить не моги!» Что ж, ей, дочери прославленного путешественника, адмирала Каспийской флотилии Басаргина, было не занимать твердости духа.
– Полно, мои хорошие! – улыбнулась Анна Григорьевна, протянув детям руки. – Он найдет, непременно найдет дубовую рощу, где его примут как родного. Вдоволь будет и солнца, и ветра, и друзей – таких же, под стать ему, дубовых листиков!
– Плавда? – широко раскрыл глаза Миша.
– Правда-правда!
– И ты споешь об этом, мама? – спросила Нюта.
– Спою, дайте срок. Вот только поправлюсь!
Миша, молчун и философ
Вскоре отец семейства, штабс-капитан Александр Михайлович Врубель, овдовел. Не пожелав оставаться в Омске, он возвратился в Астрахань, откуда родом был он сам и его покойная супруга.
Жизнь военного даже в мирное время – постоянные разъезды, так что сыну штабс-капитана Мише в начале жизненного пути довелось сменить больше городов, чем многие успевают увидеть за десятилетия. За Астраханью последовал Харьков, после – Санкт-Петербург, где вдовый офицер женился во второй раз, затем последовало назначение в Саратов, где он принял командование губернским батальоном, затем снова столица…
Семья повсюду следовала за отцом. Большую часть гимназического курса Миша прошел в Одессе, в знаменитой Ришельевской гимназии. Ее он окончил с золотой медалью.
Надо сказать, что мачеха Елизавета Христиановна, урожденная Вессель, заботилась о детях супруга как о своих собственных. Благодаря ей болезненный Миша вырос здоровым и довольно крепким мальчиком. Он отличался тихим и кротким нравом, и вскоре за ним закрепилось прозвище «Молчун и философ». Будущий художник любил рисовать, но прежде была любовь к красивым иллюстрациям в книгах и к самим книгам. Грамоту Миша освоил легко и быстро и с тех пор зачитывался приключенческими романами. Со временем к любимому с детства Вальтеру Скотту добавились Лермонтов и Пушкин, Тургенев и Гоголь, Шекспир и Гомер. Мачеха любила музыку, и дети заслушивались ее искусной игрой на фортепиано. В Саратове семья часто посещала театр, и Миша увлекся домашними играми-инсценировками на основе прочитанных книг о приключениях, а со временем сделался настоящим театралом.
Отец не препятствовал творческим увлечениям сына, хотя сам и не был человеком искусства. Но даже его впечатлил один памятный случай.
В католический храм Саратова (Александр Михайлович по примеру своих отца и деда исповедовал католичество) однажды привезли копию «Страшного суда» Микеланджело. Миша разглядывал ее добрых два часа, а затем дома, вооружившись бумагой и карандашами, воспроизвел знаменитую картину в точности.
«Однако, ну и память у него! – изумился отец про себя. – Ну и усердие! Верно говорят, в тихом омуте… Ух, этих бы чертей да на пользу нашему Молчуну и философу!»
В Петербурге, Саратове и Одессе Миша учился рисованию и делал заметные успехи. Проявлял он интерес и к древним языкам, и к естественным наукам… Пристрастия его менялись, но неизменным оставалось увлечение литературой, рисованием, музыкой и театром.
– Что ж, говорят, талантливый человек талантлив во всем, – рассуждал отец. – Вот наш родственник Дмитрий Иванович в молодые годы служил в артиллерии и среди офицеров был на хорошем счету. Кроме того, он мастерит чемоданы, да так, что просто загляденье. Сейчас трудится на поприще химической науки. Преуспевает и в ней – кто же не слышал о Менделееве!
В Кишиневе семнадцатилетний Миша впервые занялся живописью. Казалось бы, что удивительного для юноши, увлеченного творчеством, попробовать свои силы в новой художественной технике, написав несколько портретов родных да две-три копии с картин Айвазовского? Пожалуй, удивительного в этом нет, хотя сам Молчун и философ быстро успел кое-что осознать. Погружаясь в творчество, особенно новое для себя, он защищался.
От чего? От той пошлости, которая пронизывала общество южной провинции сверху донизу. О ней он с досадой писал в Петербург своему лучшему другу – старшей сестре Нюте. Отсюда, из пыльных степей Бессарабии, город на Неве казался другим миром. Если не благословенным, то, по крайней мере, осмысленным. Юноша, за свою короткую жизнь успевший сменить шесть или семь городов, в Кишиневе впервые видел людей, которых не интересовало ничего, помимо сна, еды, карточной игры и вина – здесь не пили, похоже, только грудные младенцы. Ах да, все эти достойные занятия, кроме сна, разумеется, сопровождались бесконечными разговорами ни о чем. При этом каждый бессараб был свято убежден в исключительной правоте своих помыслов и такой же непогрешимости слов и поступков.
Больше всего запомнилась Мише некая юная барышня, заставшая его за копированием работы Айвазовского. Миша писал в саду, поставив перед собой репродукцию картины мастера. На холсте вздымался морской вал, вода играла всеми мыслимыми оттенками – казалось, еще чуть-чуть, и с холста полетят соленые брызги. Миша увлеченно работал, не отрываясь от холста и красок ни на миг. Похлопав густыми ресницами и покрутившись вокруг, барышня поняла, что заняться здесь ей будет нечем. Тогда она шумно втянула носом воздух, отчего ее ноздри сделались до страшного похожи на дуло охотничьей двустволки, и удалилась, высокомерно бросив на ходу:
– Пустое, к чему оно? Это нельзя продать!
Итак, Михаил Врубель по прозвищу Молчун и философ, талантливый и романтичный юноша, окончил гимназию с золотой медалью. В те времена в среде интеллигенции бытовал один анекдот, не слишком известный, но, как показала история, чрезвычайно живучий.
«– Сынок, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
– Рыцарем Лоэнгрином, папа!
– Понятно, значит, юристом».
Впрочем, Александр Михайлович выбрал для сына юридическую стезю не наугад. Несправедливо было бы сказать, что Врубель-старший отличался узким кругозором или же руководствовался старым армейским принципом «чем бы солдат ни занимался, лишь бы измотался». Нет, ограниченным человеком отец Молчуна и философа не был.
Строевой офицер, участник Крымской и Кавказской военных кампаний, он выучился в Военно-юридической академии в Санкт-Петербурге и вскоре после этого получил назначение гарнизонным судьей в Одесский военный округ. Здесь пригодились и широкий кругозор, и цепкая память, и усердие – словом, все то, что Александр Михайлович хорошо знал в себе и не раз отмечал в своем сыне. Офицерская карьера после этого пошла в гору, и полковник Врубель ни на минуту не сомневался, что юридическая профессия – лучшее, что можно предложить Молчуну и философу. В конце концов, юрист может работать в любом учреждении, будь оно военным или гражданским. В самом деле, не преподавать же Мише рисование в какой-нибудь провинциальной гимназии! За этим занятием и спиться недолго, по примеру дедушки… Ох, огради нас, Дева Мария!
Не учел благоразумный Александр Михайлович только одного – того самого широкого кругозора, которым отличался Миша. И того, что душа Молчуна и философа постоянно рвалась в полет, в нездешние выси! Обладателю такой души всегда будет тесно в четырех стенах – в казарме ли, в судебном ли присутствии, в канцелярии любого уровня – хоть при самом государе императоре… Такому человеку для открытий, познания и творчества нужен целый мир. Дай ему только волю – он вырвется и за пределы этого мира, навстречу звездам…