Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 48)

Несколько членов магистрата во главе с самим бургомистром совещались в ратуше при закрытых дверях. Здесь же присутствовал настоятель собора Святого Иоанна отец Мартин Ханекер собственной персоной. И сверх того – двое инквизиторов, отец Томас и отец Августин.

– Дело нешуточное, господа, – заговорил отец Томас. – В городе стали говорить слишком много недоброго о живописце ван Акене.

– В городе трудятся трое братьев ван Акен, святой отец. О котором из трех?

– О младшем брате. О том, что с некоторых пор стал известен как Иеронимус Босх.

– Йерун ван Акен – выдающийся живописец и добрый католик. Кроме того, он ординарный член в Братстве Богоматери. Он известен многим – и всегда с лучшей из сторон. Что плохого можно сказать о человеке, подобном ему?

– Увы, порой здоровый с виду человек несет в себе скрытые семена болезни, – печально произнес отец Августин. – А внешне добрый католик может быть приверженцем тайной ереси.

– Что вы хотите этим сказать, святой отец?

– Нам поступают сведения о мастере Йеруне ван Акене, – неумолимым тоном проговорил отец Томас. – Я не берусь утверждать что-либо до вынесения вердикта судом Церкви…

– Прежде необходимо выдвинуть обвинение!

– Вам известно, что их выдвигают на основании доноса, – строго произнес инквизитор. – И у меня есть все основания полагать, что за этим дело не станет. Я умолчу об адских образах Босха – они, возможно, свидетельствуют о его безумии. Но среди его рисунков слишком много обнаженных людей, как мужчин, так и женщин, и не все изображения невинны. Похоже, мастер Йерун связан с Братством Свободного духа. И, вероятно, причастен к тайным мистериям адамитов!

При упоминании адамитов несколько человек презрительно скривились. Секта еретиков-адамитов проповедовала возвращение людей к первозданному состоянию, в каком, согласно Библии, пребывали Адам и Ева, еще не изгнанные из рая. Адамиты прославились страстью к прилюдным прогулкам нагишом и немыслимым распутством – женщины у них считались общими. В прежние времена общества адамитов появлялись в германских землях и в Чехии то тут, то там. Их выслеживала и уничтожала инквизиция, но они появлялись снова.

– Боюсь, что связь Босха с адамитами придется выяснить суду инквизиции, – завершил свою речь отец Томас.

И тогда слово взял мэтр Каспар ван Вейден, уважаемый в городе юрист. Отцом его был преподаватель Латинской школы, ныне покойный мэтр Иоганнес, тот самый, что был другом мастера Антония ван Акена. Мэтр Каспар также дружил с семейством живописцев. А его знанию законов не раз отдавал должное магистрат Хертогенбоса.

– Об адамитах стоило бы говорить, – произнес ван Вейден. – Если бы не одно чрезвычайно важное обстоятельство. Вам известно, господа, а вам, святой отец, – он кивнул инквизитору, – известно без всякого сомнения, что последних адамитов в Брабанте разгромили в 1430 году от Рождества Христова. С тех пор их больше никто не видел. Йерун ван Акен знаком многим из присутствующих здесь. Никто не поспорит, что он родился никак не раньше 1450 года. Я надеюсь, вы не станете утверждать, что добрый католик связался с ересью за двадцать лет до своего рождения?

Худое желчное лицо отца Томаса вытянулось. Он явно не ожидал ничего подобного. Инквизитор упустил всего один штрих, но без него подготовленная им картина обвинения рушилась сама собой, и рушилась в самый неподходящий момент. Он осознал это только сейчас.

– Сама идея адамитов такова, что они не могут оставаться в тайне, – не останавливался мэтр Каспар. – К тому же они всегда многочисленны, иначе их ересь не действует. История показывает, что они исчисляются десятками и в отношении церкви держатся непримиримо. Если вы обвините одного, то у вышестоящей инстанции возникнет вопрос, почему вы не арестовали и не подвергли суду остальных. Кардинал будет недоволен инквизиторами, допустившими подобный промах.

Поспорить с доводом мэтра Каспара было невозможно.

– Я же добавлю, – поднялся отец Мартин. – Что копию, снятую с триптиха «Страшный суд», которую Босх написал для собора Святого Иоанна, видел и одобрил епископ Льежский. И я хочу спросить, может ли епископ Льежский хвалить работу еретика и безумца?

– Однако же, господа, мы второй раз за год сумели оставить инквизиторов с носом! – бургомистр Герард Хосс с самым довольным видом развалился в кресле. – А нечего отравлять жизнь тем людям, которые платят налоги городу!

– Дружно не грузно, – кивнул мэтр Каспар. – А уж если дружно, да со знанием дела!

– Знания своего дела ван Акену не занимать, – кивнул отец Мартин. – Но я бы позаботился о его безопасности в будущем. Кто знает, на какие мысли наведут инквизицию его новые работы.

– Я рекомендую сделать ван Акена присяжным братом в Братстве Богоматери, – подсказал мэтр Каспар. – Инквизиция не подступится к человеку такого статуса.

– Ввести его в высший круг братства? – с сомнением спросил бургомистр. – Но это честь даже для благородных сеньоров! Никогда прежде туда не входил бюргер, живописец!

– Вы спрашивали о защите ван Акена в будущем. Я предложил верный способ.

– Что ж, если прежде среди присяжных братьев не было художников, то Йерун ван Акен будет первым. – Отец Мартин произнес эти слова так, что всем стало ясно: становление Иеронимуса Босха присяжным братом – вопрос уже решенный. – Ибо я верю, господа, что этот шаг зачтется городу и всем нам.

Выдающийся художник

После торжественного избрания присяжным братом Йерун ван Акен, известный в городе художник, сделался весьма уважаемым господином. Он, хоть и оставался мирянином, теперь участвовал в проведении богослужений и выполнял обязанности, какие обыкновенно возлагали на клириков. На церемониях присяжные братья облачались в особенные мантии, а на груди носили особый медный знак с выгравированной на нем латинской надписью: «Sicut lilium inter spinas» – «Как лилия среди шипов». По заведенной традиции в Братстве Богоматери несколько раз в год устраивали особенные пиршества – символом братства был лебедь, и пиршества назывались «лебедиными банкетами». Дважды честь провести такой банкет в своем доме выпадала Йеруну.

Шли годы и десятилетия. Мир менялся, город Хертогенбос благоденствовал, рос и богател. В ремесленные мастерские поступало вдоволь заказов, и мастерские художников не были исключением.

Любая из картин, написанных в мастерской Иеронимуса Босха, могла бы рассказать не одну чудесную историю, которая могла быть и смешной, и ужасной, и нелепой, и правдивой, потому как жизнь – величайший из фантазеров, и не всегда удается поверить в то, что она успевает сотворить.

Однако история жизни самого Босха, точнее, художника Йеруна ван Акена, протекала теперь спокойно и размеренно. Пожалуй, именно так многие представляют себе счастье.

Он продолжал трудиться в своей мастерской, выполняя заказы горожан, купцов и рыцарей, нередко вместе с братьями работал для собора Святого Иоанна. Собор продолжали строить, и работы над его убранством было предостаточно. С Гуссеном и Яном они писали фрески и алтарные триптихи, создавали эскизы для церковной утвари. Даже работу над паникадилом собора заказали в мастерской Йеруна. Он же трудился над рисунком витража, который позже изготовили стекольщики в мастерской Виллема Ломбарта. В доме Иеронимуса Босха побывало множество учеников, среди них младший сын Гуссена Антоний и две дочери Яна – женщины не были чем-то удивительным в художественных мастерских Фландрии и Брабанта. Обычно они выполняли росписи и орнаменты наравне с мужчинами.

– Вам повезло, – приговаривал Йерун, обучая племянников. – Вы можете учиться у отца и двух дядьев, просто перейдя из дома в дом на одной площади!

– Что в этом такого, дядя Йоэн? – удивился Антоний.

– Ну, на учебу к своему дяде я ездил в Брюгге, – улыбнулся Йерун.

Йерун писал картины и триптихи. Теперь он мог не опасаться нападок невежд или недоброжелателей и с удовольствием писал в собственном, весьма узнаваемом стиле, заполняя пространство множеством фигур и причудливо соединяя быль с небылью. Йерун заметил, что теперь альрауны не врываются в его фантазии и рисунки незваными – они не исчезли, но сделались послушными и вели себя так, как того хотел художник. Теперь ему пригождались многие наброски из тех, что были припасены впрок, много лет назад. Он продолжал наблюдать людей, зарисовывая все, что могло быть примечательным.

С заказами к Иеронимусу Босху не раз обращались вельможи. Они не скупились и даже готовы были платить вперед – в те времена это было редким явлением. Оно свидетельствовало не только о щедрости сеньора, но и о доброй славе мастера.

Филипп Красивый, герцог Бургундский, впечатленный триптихом «Страшный суд», заказал нечто подобное. Расстаравшись, Йерун написал Страшный суд для герцога. Второй триптих был устроен по примеру первого, однако разнились многие детали. Мысленно сравнивая два триптиха, Йерун про себя отметил, что второй триптих вышел намного лучше первого.

Приближенный герцога, испанский гранд-дон Диего де Гевара, известный ценитель живописи и меценат, пожелал заказать триптих, посвященный греху стяжательства. Подумав над сюжетом, Йерун вспомнил сказку о стоге сена, которую слышал когда-то от коробейника Микеля ван Гугена. В его картине стоял стог на возу. Вокруг стога суетились люди, одержимые жаждой наживы, следом за возом чинно ехали сильные мира сего – короли, герцоги и князья церкви. Они не спешили – многие богатства и без того принадлежали им, однако никто из них не замечал, что в воз запряжены чудовища, и они тянут его прямо в ад. На верхушке заветного стога Йерун написал влюбленные пары – им, казалось, не было дела до погони за сеном, однако бок о бок с ними следовали счастье и горе в обликах светлого ангела и уродливого крылатого беса.