Дмитрий Островский – Кольцо Первой речки (страница 4)

Не вернуть те моменты детства, не испить вечернего чаю в кругу семьи, не идти вприпрыжку домой и видеть, как в окне с облупленной деревянной рамой горит трехрожковая люстра! Не стучать гулко дерматиновым мячом о плато асфальта – нет, не вернуть ничего, не вернуть!..

Закончилось и Василисино детство. Папа, Федор Николаевич, умер утром во вторник, неделю после её семнадцатого дня рождения. Встав утром, почувствовал себя плохо, схватился за сердце – и нет человека. Надежда Васильевна, мама, на общей кухне жарила яичницу, с соседками трещала о том о сём – потом звала Степана Николаевича кушать, долго звала…

– Ох, Федечка, на кого ты нас покинул, ох, не вовремя, как же мы без тебя? Как Василисонька наша? – причитала у гроба Надежда Васильевна.

Василиса стояла хмуро – она не понимала, что такое смерть. Наверное, это все не правда. Наверное, кто-то просто решил жестоко пошутить, и наутро она встанет, и все пройдёт – и пойдут они с бабушкой снова на станцию.

После похорон прилетели в Москву, и, на следующее утро встали и пошли. Но не было уже так, как было: и поздней была весна, и светало рано, и бабушка резко сдала – не вела внучку бодро, а поспешала за ней, как могла.

Денег стало недоставать – мать Василисы всю жизнь только дома, по хозяйству: ни специальности, ни работы. Пошла в палатку продавщицей, да что там заработаешь – самой бы выжить. На бабушкину пенсию тоже вдвоем не проживешь. А Василиса девушка видная – ей бы и обновочку какую на себя примерить, и в свет выйти – не все же по электричкам таскаться в заношенном пальто!

Парни не давали ей прохода еще с первого дня её появления в училище. Они просили, требовали, караулили её после пар – и умоляли дать проводить до дома. Они звали её в кино и на дискотеку, на прогулку по центру города, на карусели и на чашку латте с пирожными – и на все предложения получали отказ.

Но всё меняется – и Василиса, то в силу обстоятельств, то ли сама собой, смягчилась сердцем – ей стало нравиться мужское внимание: подарки, походы в кафе, сеансы в кино. Она позволяла трогать себя за определённые места в темноте зрительного зала и томительно смотреть на себя в вагоне метро.

– Все, я выхожу, дальше не провожай – после электрички меня бабушка встречает, – говорила она очередному поклоннику – подставляла щеку для поцелуя и выходила на «Комсомольской».

Трубач Витя никак не мог закончить училище – и бросил бы уже, – но не давал отец, крупный чиновник в мэрии. Витя дважды брал академический отпуск, и был старше всех на четвертом курсе – недавно ему стукнуло двадцать лет. Еще в школе он был первый, у кого появился мобильник – тогда он сразу приобрел популярность у девочек и никогда ее больше не терял. Он был щедр, смел и уверен в себе – качества, присущие только настоящему мужчине – на трубе же играл хуже любого пожарника, что никого не волновало, в том числе и знаменитого его профессора, солиста Большого театра, Андрона Савросова. Не научил он Витю играть, ох, не научил!..

Витя подъезжал к училищу на своем новеньком Фольксвагене «Сирокко»: зеленый металлик, матовый блеск черных колесных дисков. Лениво выходил из машины, усталый, с банкой энергетического напитка и сигаретой во рту.

– О, давненько тебя не было! Когда ты уже выпускаешься? – баба Маша, вахтерша, измерила Виктора презрительно-насмешливым взглядом.

Баба Маша работала в училище уже лет тридцать и была легендой заведения. Она знала всех и вся.

– В этом году уже, баба Маша, потерпи.

– В прошлом году, поди, то же самое говорил.

– Не-не, – Витя зевнул, – в этом точно. Андрон Аркадьевич у себя?

– Так ушел он пятнадцать минут назад, не дождался тебя.

– Да я в пробке застрял, звонил ему, а он не взял. Баба Маш, а передайте ему это от меня, когда увидите, – Витя положил ей на пост пакет в котором было видно красивую коробку с двумя выведенными на ней буквами «Х.О.», – скажите, что я этюд почти выучил, а пьесу скоро уже буду по нотам играть.

– Ты, балбес, знаешь, что государственный экзамен через месяц?

– Да знаю, знаю, баба Маш. Не волнуйтесь – от меня тут уже все избавиться хотят. Четверочку натянут.

– Трусы только натягивают. Коньяк-то твой на четверочку потянет?

– Это я в знак уважения к учителю!

– Ладно, ладно, передам. Иди на лекцию хоть сходи, а то, зря что ли в пробке стоял?

– А где она?

– Да в двадцать четвертом классе, только началась.

– Спасибо, баба Маш! Вам что-нибудь надо может быть?

– Зефирчику принесешь бабушке, чай попить?

– Сделаем! Вот, на лекцию только схожу – и сгоняю в магазин.

– Иди, иди, Витенька. Ученье – свет.

Может и не встретились бы Василиса и Виктор, если бы не пошел бездельник на ту лекцию. После неё он предложил подвезти её до дома, на что она сказала, что с малознакомыми мужчинами в машину не садится, но, если он хочет, то может проехаться с ней до «Комсомольской» (как делала уже половина училища), а потом она сядет на электричку, после которой её встретит бабушка.

– И ты сюда каждый раз на электричке ездишь? – спросил Витя.

– Да, а ты на машине?

– Конечно.

– Далеко живешь? Почему я раньше тебя не видела?

– Да нет, здесь, в центре живу. Просто работы много, дел.

– А кем работаешь?

– Да папе помогаю, – соврал Витя.

– А кто у тебя папа.

– Зам мэра. Дел у него много – просит помочь.

«Виктор, ты куда это пошел, зефир мне обещал!» – крикнула баба Маша со своего поста.

– Ах, да, баба Маш, забыл совсем, сейчас!.. Эй, ты, парень иди сюда! Ну иди, иди, не бойся! Слушай, вот тебе тысяча, сгоняй в магазин за зефиром для бабы Маши. Сдачу себе возьмешь, я тут просто занят… Ну давай, спасибо тебе!

Кажется, Василисе начинал нравится этот сорящий деньгами Казанова.

Витя ухаживал красиво: дарил огромные букеты цветов и водил в рестораны, которые прежние её поклонники старались обходить стороной. Все, казалось бы, шло к логическому завершению, но Василиса, то ли в силу природного целомудрия, то ли –традиционного воспитания, – не была готова к интимным отношениям. Она позволяла Вите больше, чем до этого остальным, но, в последний момент ускользала: дверь Витиной машины открывалась, и Василиса, маша рукой уже в окно, бежала на электричку – бабушка уже готовилась выходить из дома, чтобы встретить внучку за турникетами.

Однажды Витя не повез Василису к вокзалу, а повернул раньше, увезя в Лосиный Остров, где в темноте проселочной дороги остановил свою бричку, и, перетащив ненаглядную назад, овладел ею силой. Она кричала, но одетый молодой листвой лес шумел на майском ветру (должно быть к грозе) – и крик девушки тонул в чарующем воздухе весенней ночи.

X

Борис потихоньку паковал чемоданы. Договорённость была такой: доработать учебный год, после чего Школа прекращала с ним договор досрочно. Вовремя подоспело предложение с Родины, на которое Борис радостно откликнулся, хоть и не знал о новом театре на Востоке ровном счетом ничего. До выпускных оставалась неделька – а дальше он сядет на паром из Ниигаты, и через сутки будет в Южновостоке. Во времена его московской молодости Южновосток казался очень далеким местом на земле, и, если бы не японские машины, заполонившие городской асфальт в девяностые годы – знать бы он не знал, что есть такой город. А теперь там построили театр, который еще и носит имя «Андреевский» и является филиалом знаменитого на весь мир театра в Петерборо! «Надо было Елисеевскому гастроному туда тоже зайти, – думал Борис, – одними зрелищами ведь сыт не будешь…»

Школа устроила Борису проводы. В банкетном зале накрыли столы. На них легкое сливовое вино, закуски из морепродуктов: креветки, морские гребешки, мидии. Люди ходили между столами и общались, кто с кем. Они подходили к Борису, произносили какие-то слова и отходили – хрустели на зубах сочной креветкой – и всем было хорошо. Макото, директор, попросил минутку внимания.

– Сегодня мы провожаем нашего коллегу. Для нас это тот, кто отдал Школе восемнадцать лет своей жизни. Я уверен, что для него самого эти восемнадцать лет были преданным служением искусству. Настоящий творец не имеет места работы, он лишь отдает миру то, что должен отдать. Я желаю Борису счастливого возвращения на Родину.

Раздались аплодисменты, и Борис подошел к Макото и обнял его крепко, но коротко. Уходя навсегда, долго не прощаются.

На паром его провожал его друг Владимир.

– Не боишься начинать все сначала, Борис?

– Пусть в тысячу ри начинается с одного шага.

– Что же, пусть этот шаг будет на твердую землю.

– Мне все равно. Как будет – мы не знаем, а как было – уже не будет.

XI

Японское море глубоко. Борис стоял на верхней палубе и видел не только аквамариновую толщу горько-соленой воды, но и то, что в ней скрыто. Для «вернувшихся с того берега», коим он являлся, такие вещи были ясны и понятны. Досрочно заглянуть в мир теней имеет свою цену – теперь его жизнь никогда не вернется в то русло, по которому она текла до его падения со скалы. Теперь он будет видеть духов и слышать голоса. До тех пор, пока сам не станет духом и голосом и не будет лететь вдоль верхушек смолистых елей, и выше – до снеговых вершин загадочных Анд. Его похоронят на сухом пригорке, где через триста лет дети, играясь в песочном карьере, вдруг найдут его белые кости и удивятся – откуда тут взяться человеку, ведь давно уже нет здесь погоста, и память заросла синеокими васильками.