Дмитрий Осин – Горюч-камень (страница 61)
Возвращались в темноте. Звездный, ядреный вечер не давал пристаивать: становилось нестерпимо холодно, хотелось куда-нибудь в затишье, к теплу. Русёня разгорелась как маков цвет, уверяла, что ей нисколечко не зябко, и не торопилась домой.
Они шли, целовались и снова шли — не разбирая дороги. Неиспытанное будоражило кровь, кружило голову.
— Господи, какой вымахал, — жаловалась Русёня. — Не дотянешься поцеловаться!
— А ты на пёнушек, — подзадорил ее Тимша. — Ну? Становись, пока не прошли!
Поднявшись, она обхватила его за шею — не то под влиянием нежности, не то, чтобы не упасть, и, приникнув губами, замерла.
— И как это у тебя получается? — с трудом оторвавшись, удивился он. — Наверно, и с другими так?
— А ты с другими не так?
— У меня других не было. Ты — первая.
— И ты у меня первый… дурачок!
— Я-то так целоваться не научился.
— Девки говорят: у кого храбрости смолоду нет и под старость не будет.
Отпустив его, Русёня спрыгнула с пенька, пошла рядом, задумавшаяся, погрустневшая, будто прислушивалась к самой себе. Тимша наклонился, заглянул ей в глаза и не разглядел ничего.
— Чего ты? — счастливо вздохнула она. — Потерял что в потемках?
— Тебя.
— Меня ты еще и не находил. А потеряешь — не ищи!
— Я и не собираюсь терять! Что ты…
Подхватив ее на руки, Тимша прошел, пока не задохнулся, осторожно опустил на землю. Русёня не отбивалась, разрешая ему делать, что хочет.
— Ну? — отдышавшись, спросил он. — Теперь как?
Она засмеялась.
— Мама говорит: ты смирный. — И, целуя его снова, призналась: — А мне и хорошо с тобой!
Анфиса Матвевна не спала. В избе пахло опарой, топленым молоком, а после стужи на улице казалось даже душновато. Бабушка дремала на лежанке, Валерка читай. В кругу от лампы двигалась соломенноволосая его головенка.
— Поздно ж вы гуляете! Я уж заждалась тебя, дочка…
— Мы в кино ходили, — стала оправдываться Русёня. — На первый сеанс не попали, остались на второй.
— Садитесь, молочка топлёненького поешьте.
Тимша отказался.
— Вот вам ваши деньги, — грубовато выложил он на стол скрутившиеся, как береста, бумажки, боясь, что обидит Анфису Матвевну. — И не присылайте больше!
Взглянув на них, та неожиданно растерялась и, называя его на «вы», призналась:
— Я думала ведь как лучше. А выходит — вы непохожи на других…
— Он и вправду, мам, непохож, — вступилась Русёня. — По-своему с ума сходит.
Анфиса Матвевна потемнела.
— А еще скажу: деньги деньгами, а девку мне с толку не сбивайте. Пристаиваете, шушукаетесь — дело молодое. Но чтоб без баловства! Она ведь у меня еще дичок, глупенькая…
Русёня отвернулась, прыснула. Тимша смутился. Вся его сердитость сразу прошла: Анфиса Матвевна видела их насквозь.
— Еще чего, — смущенно пробормотал он. — Мне на призыв скоро.
Бережно взяв деньги, Анфиса Матвевна завернула их в тряпочку. Если так — им найдется другое применение.
Русёня и Тимша ели молоко с хлебом, смешливо переглядывались, а она думала свое.
«Парнишка, кажись, ничего. Отслужится, придет — чем не пара Лидушке? Да только что загадывать? Три года — срок немалый, всяко может случиться…»
Поблагодарив, Тимша оделся, взял кепку.
— До свиданья! Поздно уже, завтра с утра в смену.
Русёня накинула платок на плечи, выскочила проводить его.
— Ты это вправду? — беспомощно спросила она за углом, где не так задувал разыгравшийся ветер. — Тима…
— Отсрочки не будет, — вздохнул он. И, вспомнив Валерку, засмеялся: — Прямо в ракетчики!
— А я как же? — всхлипнула Русёня, прижимаясь к нему. — Ой, ну почему я не парень?
Тимша, веселея, обнял ее:
— Тогда б ты мне совсем не нужна была. Разве ребят можно любить?
Понимая только, что это случится еще не скоро, Русёня счастливо притихла.
— А то кого же?
В воздухе явственно чувствовалось дыхание первой стужи; ветер дул, как бешеный. Но, несмотря на это, им было хорошо согревать друг друга, целоваться и знать, что все испытания — впереди.
Наконец Русёня вспомнила о матери и слегка оттолкнула его.
— Поздно уже! Когда придешь?
— А когда будешь ждать?
— Завтра, как проснусь. И до самого вечера…
— Значит, вечером и приду.
Поцеловав ее на прощанье, Тимша сбежал к магистрали, ощущая на губах парную горьковатость девичьего дыхания. Дойдя до «Жалобщиков», свернул влево, к Соловьинке.
Дневная смена еще не выходила. Размеренно дышала компрессорная. Повизгивал шкив на терриконе; гремел порожняк под погрузкой.
Алая звезда на копре едва угадывалась во тьме. Сонные голуби время от времени сердито гулили над карнизом. Тимша загляделся, ощущая родственную близость всему, что окружало, — шахте, Углеграду, звездной осенней ночи.
Кто-то вразвалку подошел, обнял его сзади за плечи.
— Ну, как оно… Овчуков? Отгулял?
— Отгулял, — узнав Ненаглядова, отозвался Тимша. И, чуть помолчав, без видимой связи, взволнованно спросил: — Артем Захарыч, как ты считаешь: зажжем мы нашу звезду?
— Зажжем. Обязательно зажжем!
— А что для этого делать надо?
— Что делать? — раздумчиво повторил Ненаглядов. Потом, точно отвечая на что-то, давно занимавшее самого, убежденно сказал: — Надо, как Ленин учил: с коммунистов спрашивать вдвойне, А со всех других — как с коммунистов!
Тимша прошел несколько шагов, словно раздумывая над этим, и остановился.
— Можно, я с себя тоже вдвойне буду?
Ненаглядов одобрительно кивнул. Давнее его предположение, кажется, начинало сбываться.
— А ты как считаешь? Только так, брат, и следует жить на земле!