Дмитрий Осин – Горюч-камень (страница 50)
— А помнишь в шахте: «Мы втроем, — уверял, — без четвертого…»
— Тут вручную, — пожаловался он. — А в шахте — комбайн!
Взяв топор, Ненаглядов, кряхтя, полез на подмости.
— Косарь еще со своими хороводится. Услыхал, что мы — бесплатно, и не знает: то ли с нами, то ли с халтурщиками куда?
— Ничего, — осаживая обухом бревно, сказал Волощук. — Явится!
— На постой нам председатель целую избу отвел, — вспомнил Ненаглядов. — Как на курорте! — И, принявшись за дело, скомандовал Тимше, как в шахте: — Подавай крепёж! Солнце вон где…
Косарь действительно явился, получив, что причиталось и до копейки расплатившись с отходниками. Не забыл и того, что полагалось себе.
Когда Ненаглядов, Волощук и Тимша пришли со стройки, он сидел за столом в отведенной избе и, хватив, видно, стопку-другую, ожидал их.
— А-а, дружки-приятели? На радостях по маленькой…
Ненаглядов отказался:
— Я не буду.
— Идейность не позволяет? — захохотал Косарь. — А ты, Лаврен?
Волощук замялся.
— И я, понимаешь. Вроде зарок дал.
— Брезгуете, значит?
Оскорбленно плеснув из бутылки в стакан, он поднялся.
— Ну лады! — и стал рассказывать: — Председатель жмот до сё с расчетом волынил: «Экие деньжищи!» А я: «Нас, шахтеров, деньгами не удивишь. Мы их в забое не такими тысячами отваливаем!»
— С дружками рассчитался? — вспомнил Волощук. — Или опять с жалобами явятся?
— Не бойся, всё честь по чести, — Косарь налил себе еще и, выпив, нагловато спросил: — А вот, что мне теперь с вами делать? Жаловаться или как?
Тот не понял:
— О чем ты?
— Будто не знашь? Не ожидал я от тебя, Лаврен! Думал, дружок верный, а ты… с ними.
Настало время сказать все, что думали о нем, о халтуре. И Тимша горячо ввязался:
— Нет уж! Позорить смену мы не позволим. Никому…
Косарь, видно, ждал этого.
— А ты, звеньевой? Заодно с клювышем этим? Которого мы с тобой…
Волощук промолчал.
— Спускали мы тебе всякое, а теперь довольно, — жестко подтвердил Ненаглядов. — Или работай, как все, или уходи.
— Куда?
— В резерв хватарей, — не удержался Тимша. — К Сергованцеву!
Будто сразу охмелев, Косарь ахнул стаканом по столу, порезал руку.
— Ну и черт с вами! Я бы и сам…
Вытерев краем скатерти кровь, он схватил пиджак и ожесточенно брякнул дверью. Волощук неторопливо подобрал, выбросил осколки.
— Ничего, перекипит. Когда-нибудь надо было сказать…
26
Когда-нибудь нужно было сказать, что дружба кончилась. А может, она и не начиналась, а кончилось то, чему пришло время: показному шалыганству, попойкам, равнодушию ко всему вокруг.
Вернуться к тому, что было, Волощук уже не мог, как не мог дружить с Косарем или собирать этикетки от выпитого, — будто увидел однажды словно бы со стороны самого себя, Косаря и все, что их связывало.
Правда, он надеялся еще, что заставит его одуматься, сделает человеком.
«Не будь бы халтуры, наверно, и Косарь был бы такой, как все, — думалось ему. — Все-таки, когда хотел, работать он умел, а что гонялся за деньгами, так кто их не любит?»
Не таясь, Волощук решил сказать об этом Ненаглядову.
— Сдается: впустую мы тут топорами клюем, — признался он назавтра, когда тот с Тимшей пришел после обеда на стройку. — Думаю, думаю, а всё без толку.
— Как это впустую? — удивился Ненаглядов. — Гляди, чуть не все простенки вывели, скоро на стропила сядем!
— Да я не про то. Самый главный объект из рук упустили.
Кажется, Ненаглядов понял, о чем он, но не высказал прямо.
— Это как глядеть. Своего ума никому не дашь.
— Конечно, — невесело согласился Волощук. — Но и бросать товарища на произвол тоже…
Ненаглядов вроде не ставил перед собой такой задачи. Помочь колхозу — само по себе было хорошо, а что будет достигнуто еще, его, по совести, не занимало. Да и к Косарю он относился не так, как Волощук, — то ли поставил на нем крест, то ли помнил давешний разговор о геройстве.
— Нянчились мы с ним, как с дитём, — напомнил он. — А вышло все равно непутем. Что ж ты надумал?
Изморщив лоб крупными, тяжелыми складками, Волощук подогнал бревно, стал мшить сверху. Сдавалось, до этого он еще и сам не знал, что делать, а теперь решил:
— Схожу сегодня домой. Попробую еще раз…
— Сходи, — согласился Ненаглядов. — Пускай потом не обижается, что не старались помочь.
За ужинам, узнав, что Волощук идет в Северный, Тимша сразу догадался:
— Косаря уговаривать, бригадир?
— Косаря.
— Не много ли чести?
— Что ты понимаешь? Разве в том честь, чтобы товарища на произвол бросать?
Не найдясь, что возразить, Тимша обернулся к Ненаглядову, но увидел — тот целиком на стороне Волощука.
«Может, и уговорит, образумит, — подумалось ему. — Дружки ведь они. Неужели Косарь не понимает — нельзя ему одному?..»
Завтра им с Ненаглядовым нужно было выходить во вторую смену. Волощук ушел, а они остались.
Наклевавшись топором за день, Тимша едва держался на ногах. Послушав, как поют за магистралью девчонки, он завалился спать, а ночь — светлая, завораживающая, каких немало в земляничной середине лета, высыпала все свои звезды на синюю ряднинку неба, завешивавшую окна, и луна светила так, что на крыльце можно было читать газеты.
«Пускай уж, до субботы, — отрешенно подумал Тимша. — Я свое отгуляю…»
Против обыкновения заснул он сразу и не помнил себя до той поры, когда Ненаглядов перевернул его навзничь.
— Вставай, Тимоша! Чего вроде ежа скручиваешься?
Сам он будто и не ложился — те же мешки под глазами, что и с вечера, а в руках — жестянка с нюхательным табаком. И озабоченность та же, что вчера, словно не своею волей он здесь, а поставлен кем-то и должен будет отчитываться не только за себя, а и за то, что сделано, что не сделано.
— А бригадир? — спросил, поднимаясь, Тимша. — Я бы на его месте ни за что не пошел.