Дмитрий Орехов – «Остров». Подлинная история (страница 6)
В Киеве он строил храмы, лечебницы и странноприимные дома, обустраивал Лавру, жертвовал на учебные заведения. По ходатайству Филарета было открыто Киево-Софийское духовное училище, в распоряжении которого владыка передал трехэтажный Митрополичий дом, а сорок учеников содержал на свои средства.
В своей книге Николай Лесков не скупится на похвалы митрополиту, его “милой простоте”, “теплой и чисто детской душе”. Писатель называет владыку Филарета “непорочным младенцем в митре” и отмечает, что “так детски чист и прост был этот добрейший человек, что всякая мелочь из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра…”
“Не мне одному, а многим давно кажется удивительным, почему так много говорится об „истинном монашестве“ митрополита Филарета Московского и при этом никогда не упоминается об истиннейшем монахе Филарете Киевском, — пишет Лесков. — Не дерзая ни одного слова сказать против первого, я все-таки имею право сожалеть, что его монашество как будто совсем застилает того, кого еще при жизни звали не иначе как „наш ангел“. Вся жизнь митрополита Филарета Амфитеатрова может быть поистине названа самою монашескою в самом наилучшем понятии этого слова…”
Впрочем, будет ошибкой говорить здесь только о доброте святителя Филарета, который умел быть строгим и даже суровым, если дело касалось принципиальных вещей. Вот какую характеристику дает ему профессор Н.Тальберг в “Истории Русской Церкви”:
“Владыка был истинным подвижником, непоколебимым в Православии, строго державшимся консервативного направления во всех церковных делах. Мудрый наставник, ревнитель святого подвижничества, монахолюбец, аскет, нищелюбец, он сам так определял свой образ действий: „Идти всегда прямым путем, это было моим постоянным правилом, и было хорошо. Часто случалось мне, с самых первых пор службы, бывать в большой тесноте обстоятельств: и сверху давят, и со стороны теснят, а я все держался одного прямого пути и так рассуждал: как люди ни хитрят и ни усиливаются, а Бог всех перемудрит и пересилит“”.
Владыка Филарет активно участвовал в делах Святейшего Синода, членом которого он был с 1836 года — до освобождения его от этой должности по его просьбе в 1842 году. С его именем было связано много важных событий в истории Русской Церкви первой половины XIX века; он был известен как выдающийся церковный администратор, крупный ученый-богослов, деятельный покровитель и распространитель просвещения, а также активный противник перевода Библии на русский язык.
Киевский святитель писал, что “русское наречие не может передать Священного Писания со всею той силою и верностью, каким отличается перевод славянский”. Он опасался, что народ, получив русскую Библию, охладеет к храмам, подчеркивал иностранное происхождение идеи перевода и видел здесь опасную политическую подоплеку. Трудности при чтении славянской Библии, по его мнению, могут быть преодолены только усердием читающих и отдельными исправлениями текста.
“Избави Бог, — говорил владыка, — если от перевода Библии дойдут и до перевода богослужебных книг… содержание которых между тем на славянском языке по преимуществу и является преисполненным и наставления, и благодатного одушевления”.
Митрополит был прекрасным проповедником, причем умел говорить без всякой подготовки. Вся страна знала Филарета как покровителя науки и просвещения. Это обращало на него внимание многих учебных заведений России, которые считали за честь быть под его покровительством. Благодаря этому митрополит был почетным членом Академии наук, Московского общества истории и древностей, четырех Духовных академий (Киевской, Санкт-Петербургской, Московской и Казанской), а также трех университетов (Киевского, Московского и Казанского). Он активно участвовал, в частности, в жизни Киевского университета, где однажды произошел любопытный случай.
Преосвященный Филарет приехал на защиту диссертации, в которой разбиралась разница прав детей, прижитых от сожительства connubium и concubinatum[5]. Митрополит долго крепился и слушал, но наконец не выдержал и встал. Насилу упросили его “не смущать” выступавшего. Он это уважил, но все-таки сказал:
— Что же, — говорит, — я монах, а только и слышу connubium да concubinatum. Не надо было звать меня.
“Это так осталось у него в памяти, — пишет Лесков, — что он, когда речь касалась университетов, всегда любил за них заступаться, но шутливо прибавлял:
— Одно в них трудно монаху, что все „connubium“ да „concubinatum“, а больше все хорошо”.
Николай Лесков всю жизнь помнил поразившего его в молодости архиерея и с грустью писал, что после смерти владыки “глаз нигде не находит другого такого человека, который был бы так подчинен кроткому добротолюбию, не по теории, не в силу морали воспитания и, еще более, не в силу сухой и несостоятельной морали направления, а именно подчинялся этому требованию самым сильным образом органически. Он родился со своею добротою, как фиалка со своим запахом, и она была его природою”.
Наверное, писатель нисколько не погрешил против истины в этом своем восторженном отзыве. Святитель Филарет поистине обладал редким терпением и редкой же добротою, и можно только догадываться, каким испытанием стал для владыки находившийся под его началом старец-“проказник” Феофил.
“Что же мне прикажешь делать с тобой?”
История взаимоотношений владыки Филарета и старца-“проказника” берет начало в 1844 году. Иеросхимонах Феофил, которому было уже пятьдесят пять лет, “по старости своих лет и ради крайнего ослабления сил” стал просить о своем переводе из Братского монастыря в Киево-Печерскую лавру, с назначением в Больничный монастырь. Владыка удовлетворил просьбу о переводе в Лавру, однако направил старца не в Больничный монастырь, а в Глосеевскую пустынь близ Киева. Но по какой-то причине послужной список отца Феофила не нашли, и формально он остался в Лавру не переведенным.
По рекомендательным спискам начальника Глосеевской пустыни иеросхимонах Феофил отмечен за 1845 год так: “К послушанию способен и исправен, в поведении добропорядочен, кроток и смирен”. За 1846 год: “Мало способен, неисправен, самомнительный и своевольный”. За 1847 год: “Мало способен, в церковь ходит, спокойно и тихо живет”. И еще через год: “Вовсе ни к чему не способен, находится без всякого послушания, упрям и самочинен; от роду ему 59 лет…”
Митрополит Филарет велел начальнику пустыни “испытать способности Феофила”, следствием чего стало донесение от 20 октября 1848 года. В донесении говорилось, что иеросхимонах Феофил “занимал седмицу очередного богослужения и по усмотрению оказалось, что он, Феофил, совершенно не может правильно и благочинно отправлять священнодействие”. В итоге Филарет на несколько лет вообще запретил старцу принимать участие в богослужении, позволив ему только каждую субботу в священническом облачении приобщаться Святых Таин “для спасения души”.
После этого последовал перевод старца Феофила в так называемый Новопасечный сад. Здесь старец почувствовал себя хорошо и снова отметился странными поступками. Особенно удивлял своим поведением во время богослужения. Перед самым началом Шестопсалмия старец поднимался на клирос и начинал читать псалмы. Чтец, увидев непрошеного помощника, пытался ему воспрепятствовать, но остановить отца Феофила было трудно. Старец читал с большим вдохновением, но необыкновенно глухим голосом, и недовольный чтец говорил:
— Читайте, батюшка, громче. Ничего не слышно.
Но старец, наоборот, понижал голос и читал еще тише. Прочитав три псалма, он поспешно закрывал книгу и уходил с клироса на середину церкви, оставляя чтеца в недоумении. Иногда он вбегал в храм во время Великого славословия или же в конце службы, во время пения “Под Твою милость…”. В начале Херувимской, старец Феофил обыкновенно расталкивал народ, становился впереди на колени и громко, во весь голос, молился. Затем поспешно выходил из церкви, увлекая за собой толпу почитателей.
В 1849 году митрополит перевел старца Феофила в Китаев монастырь, где начальствовал отец Иов. И вскоре на схимника снова посыпались жалобы. Интересно, что старец Феофил, зная о письмах отца Иова, старался еще больше досадить митрополиту. Он часто забредал в сад митрополита в Глосееве, куда за ним обыкновенно увязывались поклонники. Почитатели схимника топтали цветы в саду и очень раздражали этим архиерейского садовника Иоакима, который постоянно жаловался на Феофила.
Кстати, именно в этом садике увидел однажды и старца Феофила, и митрополита Филарета Николай Лесков. Вот его рассказ.
“…Помню, раз летом в Киев наехало из Орловской губернии одно знакомое мне дворянское семейство, состоявшее из матери, очень доброй пожилой женщины, и шести взрослых дочерей, которые все были недурны собою, изрядно по-тогдашнему воспитаны и имели состояньице, но ни одна из них не выходила замуж. Матери их это обстоятельство было неприятно и представлялось верхом возмутительнейшей несправедливости со стороны всей мужской половины человеческого рода. Она сделала по этому случаю такой обобщающий вывод, что „все мужчины подлецы — обедать обедают, а жениться не женятся“.
Высказавшись мне об этом со всею откровенностью, она добавила, что приехала в Киев специально с тою целию, чтобы помолиться „насчет судьбы“ дочерей и вопросить о ней жившего тогда в Китаевской пустыни старца, который Бог весть почему слыл за прозорливца и пророка. (Это никак не должно быть относимо к превосходному старцу Парфению, который жил в Глосееве.)