Дмитрий Ольшанский – Обманчивый рай (страница 47)
Христиане одерживали верх по всему фронту – левое «румелийское» крыло османов было практически полностью уничтожено, а в центре шла схватка возле султанского шатра. Если бы у Хуньяди оставались резервы, то он непременно бы сломил хребет османскому войску, но обещанные подкрепления из Сербии все не подходили, как не было вестей и от албанских союзников. Впрочем, умудренный опытом воевода уже понимал, что сумеет справиться и в одиночку, лишь бы только его войска не дрогнули и не обратились в бегство.
Но в этот, самый опасный для мусульман момент, часть валашской конницы неожиданно обернулась против своих венгерских союзников и вместе с турками атаковала передовые части крестоносцев. Неизвестно, было ли это местью за недавно убитого боярами Влада Дракулу или валахам хорошо заплатили султанские
К концу второго дня христиане понесли ужасающие потери – было уничтожено до половины их войска, практически вся тяжелая кавалерия и две трети регулярной венгерской пехоты. Мадьяры – лучшие воины Хуньяди, его сила и гордость, теперь лежали в сербской земле и ничто уже не могло восстановить этой утраты.
Похоже, Аллах и вправду был благосклонен к султану, который в эту ночь не скупился на милости, одаривая особо отличившихся солдат и командиров так, как будто бы битва уже подошла к концу. Впрочем, турки не сомневались – победа будет за ними и потому в османском лагере царило весьма приподнятое настроение. А чтобы христиане за ночь не смогли восстановить силы, Мурад приказал подвести пушки вплотную к венгерскому лагерю и открыть шквальный огонь, который продолжался без перерыва всю ночь.
На третье утро войска вновь выстроились напротив друг друга. Уставшие, обескровленные христиане казались маленькой горсткой по сравнению с растянувшимся по долине турецким воинством, превышающим их по численности уже в четыре раза (за ночь к османам подошли подкрепления из западных провинций). Казалось, что исход битвы предрешен, однако у Хуньяди все еще теплилась надежда, что его сербские и албанские союзники успеют подойти вовремя. Надежда на это подкрепляла его силы, когда десятки тысяч агарян с яростными криками обрушились на остатки его войска.
Закипела страшная битва, которая по своей жестокости и накалу нисколько не уступала, а возможно, даже превосходила кровавую сечу первых двух дней. Время как будто остановилось, позволяя смерти каждую секунду собирать богатый урожай из десятков жизней, которые должны были пополнить ряды мучеников за веру с той и с другой стороны. К полудню турки стали одолевать, а долгожданной подмоги все не было…
– Глупец Хуньяди ждал напрасно, – усмехаясь проговорил Ферхат, вытирая липкие от сладостей руки о край своего кафтана. – Сербский князь Бранкович уже заключит тайный договор с нашим повелителем, по которому обязался соблюдать нейтралитет.
– Что мог пообещать султан Бранковичу за такое предательство? – возмущенно воскликнул я.
– Этого я не знаю, – пожал плечами Ферхат, позволяя слуге наполнить его кубок щербетом. – Есть вещи, о которых султан предпочитает не говорить.
– А что же албанцы? Где был Скандербег?
– Скандербег получил письмо от Бранковича, в котором тот недвусмысленно намекал, что если албанская армия вступит на сербскую землю, это будет считаться объявлением войны.
– То есть сербский князь отказался пропускать албанцев к месту битвы?
Ферхат утвердительно кивнул, а я только теперь осознал, как обстояли дела на самом деле.
– Выходит войска венгров были обречены с самого начала… – прошептал я.
– Этот упрямец Хуньяди получил по заслугам, – отозвался Ферхат, протягивая руку к прозрачной вазе с финиками. – От него отвернулись все, кому он когда-то доверял, его хваленого войска больше не существует, а сам он прячется в лесах от сербов и валахов.
«Своих бывших союзников», – отметил я про себя, а Ферхат между тем продолжал свой рассказ.
– После сражения султан приказал принести ему голову венгерского полководца, думая, что тот пал в битве. Янычары несколько часов бродили по полю, отрубая головы убитым христианам в богатой одежде, и в конце концов перед шатром повелителя скопилась целая гора из отрубленных голов. Увидев ее, султан прошептал: «Проклятый венгр, сколько славных воинов лишились своих голов ради твоей алчности, тогда как свою голову ты приберег для короны».
– Короны? – удивленно переспросил я.
– Поговаривают, – терпеливо пояснил мне Ферхат, – что Хуньяди готовил заговор против малолетнего короля Ласло, чтобы занять его место.
– Не может этого быть! – запротестовал я. – Я много лет провел подле воеводы и уверен, что он не способен…
– Организовать заговор с целью убийства короля? – ядовито улыбнулся Ферхат.
Я тут же осекся, вспомнив о гибели Влада Дракулы и его сына.
Ферхат, словно прочитав мои мысли, покачал головой и почти снисходительно произнес:
– Ты ведь был наемником, Константин, и наверняка знаешь, что за деньги и власть можно легко купить чужую жизнь. Хуньяди никогда не был благородным рыцарем. На его руках слишком много крови невинных людей, много разрушенных судеб…
– Тебе ли судить об этом? – вспылил я. – Османские завоеватели никогда не знали жалости к своим противникам. Я видел разрушенные города, выжженные села, тела убитых детей и поруганных матерей – все это оставляли после себя доблестные султанские воины. Хуньяди, возможно, не святой, но его жестокость – лишь отражение вашей собственной, ибо мир погряз во зле и в нем не осталось ни правых, ни виноватых.
Улыбка медленно сползла с лица Ферхата, и он, едва скрывая гнев, произнес:
– Ты сам не знаешь, о чем говоришь, гяур! Ты пытаешься рассуждать о мире в целом, забывая, что он состоит из жизней и судеб отдельных людей!
Я с удивлением смотрел на моего собеседника – грозного и беспощадного воина, который теперь вдруг заговорил словами из книг.
– Мою судьбу навсегда изменил набег мадьяров, которые по приказу Хуньяди разорили нашу деревню, истребили всех мужчин, а женщин и детей – продали в рабство. Именно из-за него я оказался в плену у османов, но, как видишь, они оказались добрее ко мне, чем мои прежние собратья-христиане. Однако я не простил и не забыл ничего. – Ферхат сжал кулаки и заскрипел зубами. – Янош Хуньяди должен умереть от моей руки, и я отыщу его даже в темных глубинах преисподней. И знаешь, чего я боюсь больше всего?
Я молча глядел на побледневшее от злости лицо Ферхата, а он, не дожидаясь ответа, прорычал:
– Я боюсь, что Хуньяди умрет быстро, даже не познав на себе ту боль, которую он причинял другим. Надеюсь, что Аллах услышит мои молитвы и продлит его муки, хотя никакие страдания не сравнятся с теми, что приготовил ему я.
Ферхат жадно осушил бокал со щербетом, так, что густой напиток заструился по его щекам и подбородку. Казалось, будто он пытался погасить сжигающее его изнутри пламя ненависти.
Никогда бы не подумал, что душа Ферхата, точно так же, как и моя, разрывается от болезненных воспоминаний. Химеры прошлого мучили нас обоих, но будущее мы видели иначе. Если Ферхат думал о мести, то я мечтал лишь об искуплении…
В моей памяти вновь оживал забитый солдатами Владислава трактир на одной из улиц болгарской столицы, куда меня затащил мой приятель Джакобо (жив ли он еще?). За маленьким столиком, в самом дальнем углу залы ко мне подсела та незнакомка с удивительными, сверкающими изумрудами глазами и сводящей с ума улыбкой. Помню, как она сулила мне горе, а еще – смерть: «первый раз под золотым крестом, второй – под парящим орлом, и третий – под серебром восходящего полумесяца». Лишь безумец мог поверить в это пророчество, но вот оно – золотой крест Ягеллонов на поле под Варной, взмах турецкого клинка, страшная пронизывающая боль и ледяное дыхание судьбы. Смерть тогда едва обошла меня стороной, оставив по себе память – шрам на половину лица и поседевшую прядь волос. Но я не сомневался – она вернется опять, на этот раз, согласно предсказанию, «под парящим орлом», что бы это ни значило…
Глава 15
Франдзис
Осень 1448 года – весна 1449 года
Константинополь
(Поступать по праву, а не действовать силой.)
Весть о поражении крестоносцев на Косовом поле достигла столицы слишком поздно, не омрачив тем самым последних дней жизни Иоанна VIII Палеолога. Достославный император и автократор ромеев скончался 31 октября 1448 года после тяжелой, продолжительной болезни, которая причиняли немыслимую боль его телу и душе.
На следующий день, 1 ноября, под монотонное чтение заупокойной литии, тело Иоанна положили в саркофаг и вывезли за пределы Влахернского дворца. Процессия двинулась по главной улице Константинополя – Месе к монастырю Пантократора, где должна была состояться погребальная церемония.
Ромеи молча выстраивались вдоль улицы, желая проститься со своим василевсом. Да, из-за унии с Римом Иоанн не был популярен в народе, но вместе с тем он всегда был справедлив и милосерден к своим подданным и заслужил хотя бы их прощение.