Дмитрий Ольшанский – Обманчивый рай (страница 35)
Я помнил ужас в глазах Фоки, когда он рассказывал о том, что происходило ночью в дворцовом парке Мистры, а последовавшую за этим смерть гиганта нельзя было объяснить простым совпадением.
Однако я слишком хорошо знал моего господина и прекрасно видел, как он смотрит на спасенную им из морских пучин несчастную девушку. Анастасия стала его утешением и опорой, дала силы жить и действовать. В этой ситуации я не имел права на ошибку. Обвинить Анастасию в измене можно только при наличии доказательств, но откуда им было взяться! Возлюбленная Константина не демонстрировала ни страха, ни злобы, а когда я намекнул о том, что считаю ее повинной в убийстве Фоки, она посмотрела на меня словно агнец перед закланием.
Сомнения постепенно начинали проникать в мою душу. Если она служит тем, кто хочет зла нашей империи, то зачем они всякий раз помогают нам? Если же они хотят блага, к чему скрываться и прятаться? Ответ на эти вопросы я надеялся найти в старинных книгах, ведь именно в прошлом зачастую сокрыты ответы дня настоящего.
Однако пока мои поиски продолжаются без особого успеха. Последнее упоминание о таинственном ордене исмаилитов содержалось в труде персидского историка Алаэддина Джувейни «
Быть может, я ошибаюсь, и всему виной усталость и напряжение последних дней? Ведь император по-прежнему тяжело болен, а в Константинополе опять неспокойно из-за вспышек чумы, завезенной в город на итальянских судах. Слишком много забот свалилось теперь на мои плечи.
А тут еще и эта свадьба…
Венецианский посол, в элегантном, расшитом золотом камзоле, с широкими рукавами и тяжелой золотой же цепью на шее, предстал передо мной в сопровождении своего земляка – бальи[34] итальянской колонии в Константинополе Джироламо Минотто. Оба они, гордые своим высоким происхождением, наряженные в шелка и бархат, раздобревшие от спокойной, сытой жизни, но нисколько не утратившие ни деловой хватки, ни остроты ума, были истинными сынами Республики Святого Марка – оборотистые и смекалистые торговцы, которые умели извлекать выгоду практические из любого своего предприятия. Когда же речь шла о возможной прибыли, венецианцы не гнушались ничем и охотно брались за любое, даже весьма сомнительное, а иногда и преступное дело.
Долгое время паразитируя на теле слабеющей Ромейской державы, Венеция постепенно прибрала к своим рукам всю торговлю между Востоком и Западом, заложив тем самым основу своего могущества на много лет вперед. Даже ее главные соперники – генуэзцы, не могли похвастаться такими грандиозными успехами, не говоря уже об обедневшем и ослабевшем Константинополе, который то и дело прибегал к займам, охотно выдаваемым итальянскими республиками.
И вот теперь, венецианский дож Франческо Фоскари хочет отдать свою дочь за Морейского деспота Константина. В прежние времена такой брак был бы позором для представителя императорского дома, но сейчас союз с Венецией был нужен как никогда.
– Ты знаешь, Георгий, что я не желаю этого брака, – не раз повторял мне Константин. – Но я не стану противиться ему, если только он принесет пользу моему государству.
Открестившись от дальнейших контактов с венецианскими послами, царевич доверил мне решать вопросы, касательно его «личного счастья». Тщательно взвесив все сильные и слабые стороны такого союза, я постарался вытянуть из скуповатых венецианцев максимум того, что вообще можно выдавить из столь прижимистых людей и, судя по недовольному выражению лица моих собеседников, вполне в этом преуспел.
– Мы рады, что прекрасная дочь нашего правителя соединит свою судьбу с таким доблестным воином и защитником государства, каким является Константин Палеолог, – сладкоречиво говорил венецианский посол. – Такой союз укрепит доверие между нами.
– Полностью согласен с вами, – отвечал я, подражая деловитому тону своего итальянского гостя. – Нам незачем враждовать друг с другом. Однако, хочу заметить, что между нашими государствами было бы гораздо больше взаимопонимания, если бы ваше правительство умело держать свое слово, а не торговать им.
Минотто и посол быстро переглянулись. Я продолжил свою речь:
– Совсем недавно деспот Константин в одиночку противостоял османской угрозе, но венецианский флот, который, согласно договору, должен был оказать поддержку его войскам, бездействовал. Хуже того, в это самое время вы поставляли туркам порох, пушки и аркебузы, которые вскоре были использованы против стен Гексамилиона. Разве так поступают друзья?
– Турки нам не враги, – слегка растерявшись, заметил посол. – К тому же поставленные товары были оплачены задолго до начала кампании.
Я не стал вступать в дальнейшую дискуссию и перевел разговор в более спокойное русло. Обсудили торговлю, судоходство, проблемы со спорными островами в Эгейском море. Минотто, посетовал на то, что император Иоанн закрывает глаза на участившиеся в последнее время погромы в венецианском квартале. Он намекнул, что готов лично разыскать и наказать преступников.
– Император сейчас не здоров, – объяснил я. – Ему чрезвычайно сложно уследить за всем, что происходит в городе, но вполне очевидно, что он никогда не позволит учинять самосуд.
– В данном случае речь идет не о самосуде, а о справедливости! – Минотто покосился на посла и добавил чуть тише: – Быть может, императору следовало передать власть своему брату. Хотя бы на время?
– И кого же из братьев императора вы предпочли бы видеть на троне? – поинтересовался я.
Минотто тут же смутился, однако посол не заметил иронии и ответил за своего земляка:
– Вполне очевидно, что таким человеком является Константин Палеолог! – заявил он. – Царевич умный и достойный человек, а, кроме того, он один из первейших претендентов на престол…
– Это исключено, – резко оборвал я, и хотя мне было неприятно это говорить, все же произнес: – После Иоанна согласно старшинству императорский трон должен занять Феодор.
Посол, услышав это, прикрыл лицо рукой и усмехнулся. Что означала бы это усмешка?
– Пусть будет так, – сказал он, продолжая дружелюбно улыбаться, однако я уже понял, что венецианцы затеяли какую-то новую игру. Более того, они были уверена, что в этой игре именно они будут расставлять фигуры.
Что дает им такую самонадеянность или… кто?
Переговоры с венецианцами прошли успешно и я, вполне довольный их результатами, направлялся к императору, чтобы сообщить ему о новом соглашении с Республикой Святого Марка. Свадьба Константина Палеолога и Фредерики Фоскари была назначена на весну следующего года, и я надеялся, что эта итальянская аристократка сумеет скрасить горестное одиночество моего господина и подарит ему сына, о котором он так давно мечтал. Впрочем, в глубине души я боялся, что никакая заморская красавица не сможет заменить царевичу его молчаливую спутницу. Анастасия словно околдовала моего господина и, даже если у нее нет дурных помыслов, такая связь не принесет ничего хорошего.
В императорском дворце шумная делегация венецианских послов осталась незамеченной. Его обитателей мало интересовало что-либо кроме постоянно ухудшающегося здоровья Иоанна. Было очевидно, что на этот раз болезнь не отступит и следует готовиться к худшему.
Братья императора – Димитрий и Фома словно тени кружили по дворцу, тайком наблюдая друг за другом. Они прекрасно понимали, что трон василевса скоро освободится и, хотя по праву старшинства ни один из них не мог претендовать на него, каждый продолжал вынашивать свои планы, зорко наблюдая за конкурентом. История знала множество примеров, когда младший из сыновей, пользуясь поддержкой дворян или армии, становился во главе государства. Самое главное – не мешкать и оказаться у трона прежде своих соперников. Тем более что Константин был занят в далекой Морее, а Феодор улаживал дела в охваченной эпидемией чумы Селимврии.
Опасность гражданской войны вновь нависла над страной и единственный, кто пока еще мог держать ситуацию под контролем, был слабеющий и отчаянно цеплявшийся за жизнь император Иоанн. Сам он почти не появлялся на людях, однако сохранял работоспособность и ясный ум. Посетителей василевс принимал в маленькой комнатке рядом со своими покоями, где был установлен его любимый резной стол, работы итальянских мастеров и большая кровать, на которой он мог отдыхать между приемами. В последнее время он все чаще вызывал меня сюда, но говорили мы с ним отнюдь не о делах государства. Иоанн расспрашивал о своем отце, императоре Мануиле и винил себя за то, что не слушал его советов.
– Моя жизнь клонится к закату, но что я успел сделать за отведенное время? – спрашивал он как будто у себя самого и сам же давал ответ на свой вопрос: – Ровным счетом ничего! Двадцать три года моего правления прошли впустую для империи.
Я пытался его утешить, но Иоанн не желал ничего слушать.
– Я навлек на себя гнев своего народа, расколол его, поселил в сердцах людей смятение и недоверие друг к другу, – вновь и вновь причитал император. – Что сказал бы сейчас мой отец? Он сумел укрепить империю в самые тяжелые времена, а мне не удалось даже сохранить то немногое, что от нее осталось. Я не оправдал его доверия.