Дмитрий Одиссеев – Станция Одиночество (страница 2)

Ты по делу?

Артемий: К родственникам. Мужчина в чёрном кивнул. Медленно. Ласково, будто такой ответ он слышал не в первый раз. Тогда садись, – сказал он. – Здесь в пути не важно, кто куда. Главное, чтоб сел вовремя. Артемий опустился на скамью напротив. Не снимал пальто. Не снимал взгляда. Поезд дышал – в подлокотниках, в полу, в подстаканнике. Всё внутри шло своим ходом. И никто не мешал. Они сидели вдвоём – как сидят не собеседники, а попутчики, те, кто будет рядом лишь одно определённое расстояние. Скрипки не было. Папки тоже. Только чашка на краю стола, из которой уже не поднимался пар. Поезд шёл ровно, чуть покачиваясь, как будто повторяя чью-то старую песню без слов. Артемий опустил взгляд. Пальцы лежали на столешнице, шершавой от лет и полировки. Лёгкий треск шёл из-за стены, где, по всей видимости, перебирали посуду в буфете. Никто не заходил. Никто не звал. Они не говорили. Но пауза не была неловкой. Она была как тишина в лесу перед тем, как хрустнет ветка, – естественная, выжидающая. В какой-то момент человек в чёрном встал. Медленно, будто вспоминал, как это делается после долгой остановки. Оставил чашку, как оставляют открытую книгу. Прогладил край шляпы. Ты ведь всё ещё не знаешь, – сказал он, не глядя. – Но с каждым сиденьем ты будешь узнавать всё больше. Не из слов. Он отошёл – не гулко, не громко. Просто исчез в проходе, растворяясь во всём, что качалось вместе с вагоном. Артемий остался. Доехал взглядом до окна. За стеклом началось: сначала роща, потом – дрожащие провода, потом – зелёная табличка с названием станции. Он её не прочёл. Но понял: путь пошёл дальше. Ему пора было вернуться в купе. Потому что с этого момента – поезд переставал быть просто поездом. Он становился маршрутом, в котором важна каждая скамья, каждая дверь, каждый взгляд напротив. Следующий вагон встречал иным светом. Не желтоватым, как в купе, а блекло-серебристым, словно лампы не грели, а освещали просто ради протокола. Окна были приоткрыты – не полностью, а так, чтобы сквозняк шёл вдоль стены, а не через лица. Артемий прошёл вдоль коридора. Каждый шаг отзывался в полу. Каждая сдвинутая шторка открывала не окно, а кусок воздуха между мирами – в одном поезде он сидит, в другом едет, в третьем смотрит прямо сюда. Он остановился. В середине вагона, у второго купе, дверь была приоткрыта. Внутри сидела женщина. У окна. В платке – выцветшем, будто постиранном не один десяток лет назад. Лицо повернуто в сторону – видно только губы. Они тихо шевелились.

Он постучал. Не требовательно, а как будто сам не верил, что надо.

Женщина медленно повернулась.

Женщина: Артемий.

Не вопрос. Констатация.

Он замер.

Артемий: Простите… Женщина: Нет. Ты. Ты как тогда. На том поезде. Только пальто другое. А лицо всё то же. Он открыл рот, но не сказал ничего. Она уже подняла руку и указала на противоположное сиденье. Женщина: Садись. Путь ещё долгий. А мы не зря пересеклись дважды. Он сел. Артемий: Вы меня с кем-то путаете. Это… невозможно. Женщина покачала головой. Женщина: Здесь нет «возможно». Здесь есть только «было» и снова будет. Она вздохнула. Не с грустью – с принятием. В окно качнулся пейзаж – впервые за всю дорогу. Короткий мост. Ветки. Свет над водой. Женщина: Сейчас пройдёт проводник. Он спросит, куда ты едешь. Скажи правду. Только один раз можно. И только один раз – вслух. Артемий не отводил взгляда. Она тоже. Поезд шёл. И в нём не было лишних пассажиров. Шаги слышались слабо. Не потому что тихо шёл – просто вагон был таким: здесь звуки глушились, как если бы под полом лежало не железо, а ткань. Поезд не ускорялся, не замедлялся. Он плыл. Внутри – свет оставался неизменным, а за окнами сменялось не время суток, а настроение воздуха. Артемий вышел в коридор. Женщина в купе больше ничего не говорила. Окна запотели, и в отражении стекла он видел себя не сразу – только когда остановился у перегородки. Из дальнего конца показался человек. Идёт. Ровно. Не спеша. В руках – папка. Не жёлтая, не красная. Простая, серая, как вся эта дорога. Форма – как у проводника. Только фуражка без кокарды. И не звонит ничем: ни ключами, ни жетоном. Просто идёт. Остановился перед Артемием. Смотрел не в лицо, а чуть мимо – как будто фиксировал наличие, а не личность.

Проводник: Имя?

Артемий чуть замешкался.

Проводник: Только один раз. Не для проверки. Для записи.

Артемий: Артемий Белов.

Проводник кивнул. Открыл папку, лист перевернул. Не ручкой, а пальцем поддел.

Проводник: До?

Артемий: К родственникам.

Проводник медленно поднял глаза.

На этот раз – прямо. Проводник: Хорошо. Значит, место будет до конца. Вход зафиксирован. Выход – откроется, когда станция сама назовётся. Он закрыл папку. Не попрощался. Не улыбнулся. Повернулся и пошёл дальше – мимо дверей, мимо купе, туда, где никого не ждали. Артемий остался стоять. Всё услышал. Ничего не понял. Но поезд продолжал идти – и больше не требовал обоснований. Поезд начал замедляться. Не с тормозным скрежетом, а плавно, будто из уважения к месту, которое не обозначено на карте. Тишина внутри стала плотнее – такая, как бывает в купе перед самым прибытием, когда даже дыхание звучит громче обычного. Артемий поднялся. Прислушался. Поезд действительно останавливался. Лёгкое покачивание исчезло. Свет в коридоре остался прежним. Только за окном – иное. Он подошёл ближе. В стекле появлялась платформа. Узкая, с обсыпанным крошкой бетоном. Навес перекошен. Под ним – табличка. Белая, выцвевшая. На ней нет ни букв, ни цифр. Только потёки ржавчины в форме строки. Название было – но кто-то его снял, или оно выгорело настолько, что осталось только ощущение: место есть, имени нет. За перроном – клен, изогнутый, как спина. Каменная скамейка. Остов часовой будки. Ни людей. Ни звуков. Он пошёл к двери. Потянул. Не открылась. Сильнее. Ни щелчка, ни сопротивления. Как будто не заперта – как будто вообще не предназначена для открытия здесь. Он вернулся назад, прошёл через весь вагон к другой двери. Та же картина. Ручка жива, но ничего не происходит. Остановился. Обернулся. Другие пассажиры не встали. Кто-то читал, кто-то смотрел в окно. Как будто они не удивлены остановке, и тем более – её итогам. Артемий вернулся в купе. Сел. В окно – всё та же станция. Именем не названная. Присутствием – не подлежащая сомнению. Поезд стоял. Минуту. Потом другую. Ничего не прозвучало. Не объявили отправления. Просто вагон взял дыхание – и снова пошёл. Дёрнулись полки. Окна потекли светом. Платформа поплыла назад, как память, которой не за что зацепиться. Артемий не отвёл взгляда. Эта станция была. И не для выхода. А для того, чтобы знать: выйти – можно не везде. Платформа не исчезала. Она не уезжала назад, как обычные станции после отправления – она задерживалась, как взгляд. Поезд дёрнулся, но ещё не шёл. Просто проверял, заметили ли. Артемий сидел. В купе было тихо, даже глуше, чем раньше. Стук колёс замер. За окном – всё та же выцветшая табличка без букв. Только ржавчина в полосках, как признак былого названия. Стекло запотело, но он знал: там кто-то стоит. Он наклонился ближе. Провёл пальцем по стеклу, смазал каплю. И тогда увидел. На краю перрона, у фонарного столба, стояла фигура. Далеко. Почти сливалась с серостью воздуха. Ни лиц, ни черт. Только силуэт. Высокий. Спокойный. Плечи чуть опущены, руки вдоль тела. Стоял так, будто ждал, и ждал не Артемия – поезд. Он не двигался. Не подходил ближе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.