Дмитрий Немшилов – Фейковая реальность: как мы выдумали этот мир (страница 2)
Не забудем и про создание групповой идентичности. Что объединяет тысячи или даже миллионы людей? Общая история. Миф о происхождении. Ваше племя произошло от Великого Волка, а вон те соседи за рекой – от Вонючего Скунса (или, в лучшем случае, от Младшего Брата Великого Волка, которому достались худшие земли). Эта незатейливая байка, передаваемая из уст в уста, превращала разрозненных индивидов в «Мы» – единый народ, связанный общим прошлым (пусть и вымышленным) и общим будущим. Это создавало чувство принадлежности, лояльности и готовности сотрудничать внутри группы… и, увы, часто возбуждало ненависть к тем, кто относился (возможно, и без малейшего желания) к «другой» группе. Национализм, религия, футбольные фанаты – все это версии одного мема: «Мы круче, потому что наш миф лучше».
Эти мифы и легенды – не просто древние сказки для антропологов. Это прототипы, альфа-версии тех самых фейковых реальностей, о которых пойдет речь в этой книге. Они создали каркас из общих убеждений, нематериальную структуру, поверх которой мы позже построим еще более сложные конструкции: религии с догмами и институтами, государства с бюрократией и законами, экономические системы, основанные на вере в ценность цветных бумажек или цифр на экране. Все, что нас сегодня волнует и то, от чего всех давно подташнивает. Все это началось у костра, где первый лжец понял: реальность – это то, во что ты заставил поверить других и пошло-поехало.
Язык – основа наших иллюзий
Язык и повествование – это не просто надстройка над физическим миром. Это стало операционной системой нашего сознания, которая активно формирует, фильтрует и даже создает ту реальность, в которой мы живем. Мы перестали жить в мире, как он есть, и начали жить в мире, который мы сами наговорили.
Назвать камень «камнем» – это одно. Но крикнуть «ЭТО МОЕ!» над куском грязи – вот где начинается магия. Слово «мое» не меняет физических свойств болота, на котором вы стоите, но оно создает невидимую стену, право, которое существует только в головах людей, договорившихся в это верить. И за нарушение этого нематериального права люди готовы проламывать друг другу вполне материальные черепа.
Так же слово «враг» превращает безобидного соседа в мишень. Сосед мог бы стать приятелем, но «враг» дает зеленый свет всем видам агрессии, от обыска до удара дубиной под покровом ночи. Слово запускает целый каскад предубеждений, эмоций и оправданий для агрессии, которые могли бы и не возникнуть. Вчера это был «сосед с плохими манерами», сегодня – «угроза нации», завтра – «цель для дрона». Слова – это не ярлыки, это пульты управления, которые включают режим «священной войны» в головах.
Представьте, что язык и истории построили вокруг нас невидимый каркас – набор правил, ролей, ожиданий и ценностей – невидимый, но крепче любой пещеры. Мы рождаемся внутри этой структуры и принимаем ее как данность. «Мужчина должен…», «Женщина должна…», «Гражданин обязан…», «Хороший человек не нарушает… ну, что-то там». Откуда взялись эти «должен» и «обязан»? Их нет в ДНК, их не найти под микроскопом. Они существуют исключительно в коллективном воображении, поддерживаемые непрерывным потоком разговоров, историй, законов, традиций. Мы свято верим, что пол определяет, можно ли вам носить платье или командовать танком, а цвет паспорта землю, на которой вы можете находиться. Это как жить в здании, не видя стен и перекрытий, но постоянно натыкаясь на них подчиняясь их геометрии. Мы живем внутри социальных конструктов, забыв, что когда-то построили их из слов и историй.
Но самое поразительное, что это работает. Миллионы людей строят города, запускают ракеты в космос и тратят жизнь на лайки в соцсетях – и все это во многом благодаря общим вымыслам, в которые мы верим. Вера в бренды заставляет нас платить втридорога за кроссовки с определенным логотипом. Вера в национальную идею поднимает людей на защиту воображаемых границ, где убийство – подвиг. Вера в научный метод позволяет нам создавать технологии, меняющие планету. Эти иллюзии – не просто причуды, это мощнейшие двигатели человеческой истории.
Мы договорились, что определенные звуки и символы («демократия», «справедливость», «рынок», «любовь», «успех») имеют огромное значение, а потом забыли, что это мы сами наделили их этим значением. Мы живем в мире, где абстракции часто важнее физической реальности. Голодный ребенок – это грустно, без вопросов. Но падение индекса S&P500 (абстрактного показателя веры других людей в будущее других абстракций) может вызвать панику у миллионов и привести к массовому выходу из окон небоскребов.
Так что да, язык не просто помог нам выжить. Он позволил нам создать совершенно новый слой бытия – мир смыслов, ценностей и общих историй. Мир настолько убедительный, что мы часто принимаем его за единственно возможный. Без нашего виртуозного самообмана, к жизни в осознанной (а чаще – неосознанной) иллюзии, мы, возможно, до сих пор сидели бы на деревьях, перебрасываясь бананами. Не было бы ни храмов, ни тюрем, ни интернета, ни ипотек, которые душат посильнее любого мамонта.
ГЛАВА 2: ПЕРВЫЕ ШАГИ К БЕССМЕРТИЮ
Если первая глава была о словах, что носились как дикие звери – сплетни у костра, мифы, угрозы – эти звуки были эфемерны, их нельзя было поймать за хвост, их можно было отрицать, как будто их и не было. То эта глава о том, как человечество решило их приручить, засунуть в клетку и заставить работать на себя. Клетку из глины, камня или папируса.
Речь пойдет об изобретении письменности – шаге, который кажется логичным продолжением развития языка, но на деле стал квантовым скачком в конструировании нашей фейковой реальности. Это был момент, когда люди сказали: «Хватит эфемерных иллюзий, давайте их архивировать, каталогизировать и шлепать сверху печать «Уплочено» (или «К взысканию»). И желательно с процентами, чтобы должник не расслаблялся».
Письменность вылезла из пыльных углов древнего Шумера, где-то между 3500 и 3100 годами до н.э. До того, как человечество додумалось до клинописи, местные бюрократы уже веками чесали затылки, пытаясь не утонуть в экономическом хаосе.
Представьте: толпы работников требуют пива и хлеба, овцы блеют на пастбищах, зерно гниет в амбарах, а ты сиди и вспоминай, кому сколько фиников отгрузили. Память – штука ненадежная, особенно после трех кувшинов нефильтрованного. Первым решением стали глиняные токены (археологи называют их calculi) – маленькие фигурки самой разной формы, служившие своеобразными счетными фишками. Конус мог означать малую меру зерна, шарик – большую, цилиндр – овцу, диск с крестом – возможно, день работы или барана. Тысячелетиями эти штуки катились по столам, пока кто-то не додумался засовывать их в глиняные шары – буллы. Запечатал печатью, и готово: транзакция зафиксирована. Хотите проверить содержимое? Нужно разбить буллу, как пиньяту, чтобы узнать, сколько ты должен храму. Удобно? Да ни черта! Особенно если тебе каждый день нужно сверять, кто сколько вина выпил.
И тут, в темных глубинах шумерской канцелярии, подлые умы палеошумерских чиновников решились на дерзкий шаг. Кто-то хлопнул себя по лбу со словами: «А зачем пихать эти дурацкие токены внутрь, если можно просто шлепнуть их отпечаток снаружи?» Так создавалась внешняя копия внутреннего содержимого, ломай, не ломай – вся информация на виду. Это был критический шаг к абстракции – знак на поверхности стал представлять объект внутри.
А затем поступило логичное, но революционное предложение, один умник сказал: «А нафига нам вообще эти шары? Давай просто черкнем на плоской глине!» И вот оно: бык – голова с рогами, ячмень – колосок, женщина или рабыня – треугольник с намеком, вода – зигзаг, похожий на кардиограмму после новостей о налогах. Числа? Проще простого: дырочка – «десять», черточка – «один». Все как в современном офисе.
Но вот где мрак становится чернее: эти глиняные каракули сделали долг вечным. С появлением записей исчезла радость вранья. Раньше можно было заявить: «Я не брал у тебя 10 овец!», а теперь тебе тычут табличкой: «Вот твоя печать, мудак!» Как поспоришь с твердой глиняной табличкой, где клиньями выбито твое обязательство?
Это был первый шаг к тому, что слова, однажды зафиксированные, обретают собственную жизнь и власть над людьми. И, конечно, это был первый шаг к бесконечным спорам об интерпретации: «Нет, этот клинышек означает не корову, а козу! Смотрите внимательнее!»
Рождение офисного планктона
Человечество, как всегда, не знало меры, жадность и тяга к контролю (а заодно и легкая паранойя) быстро превратили их в оружие массового поражения свободы. Правители и жрецы, попробовав вкус власти через учет долгов, решили: а почему бы не записывать вообще все – от количества овец до того, кто кому наступил на ногу в храме? Так родился архив – кладбище информации, где хоронили не только зерно и золото, но и последние надежды на жизнь без бумажек. Это был второй акт бюрократической трагикомедии.
Представьте себе храмовые комплексы и дворцы Месопотамии где-нибудь в Уруке. Там нашли одни из самых ранних глиняных табличек и это не захватывающие хроники или любовные стихи красавице с глазами небесного цвета и звездным маршем из веснушек. Забудьте! Это сухие, до зевоты монотонные хозяйственные протокола. Археологи до сих пор рыдают, раскапывая тысячи этих клинописных табличек середины III тысячелетия до н.э.– не просто заметки на полях, а полноценные государственные свалки данных. Горы глины, испещренные значками, громоздились в комнатах, иногда даже на стеллажах (которые потом сгорели – ирония судьбы: пожар превратил таблички в вечные мемориалы, как будто сама история сказала «сохраняйтесь, черти!»).