Дмитрий Мясоедов – Муравей в пустыне (страница 1)

Дмитрий Мясоедов

Муравей в пустыне

Время – ветер, память – песок,

Я – муравей в пустыне,

Куда бы я ни шел – не будет ничего

Вчерашнего сегодня в мире.

1.

Белый мир пуст. Я шел бесконечно долго, не замечая ничего, пока не наткнулся на пень сгоревшего дерева. Занесенный снегом, он был незаметен, и я с размаху ударился ногой. Я, словно проснулся от бесконечного сна. Вначале подумал, что это камень, но раскопав сугроб голыми руками, был сильно удивлен и обрадован черными углями. Взволнованный, огляделся, всматриваясь в белую пустоту.

Яркое солнце до боли слепило глаза, обычно неосмысленно скользящие по ряби сугробов, по их волнистой структуре тонких давно застывших снежных струек, взволнованных когда-то ветром. Когда-то порывистый, ветер вызывал у меня слезы. Это было невероятно давно. Теперь, ветра либо не было вовсе, либо он стал очень маленьким и тихим. Я всматривался то в снег, то в синее небо, пытаясь отыскать что-нибудь другого цвета, или формы. Впереди мне мерещились черные вертикальные линии. Я почти ослеп от белого света, бредя по нему целую вечность. Солнечные гало в моих глазах пульсировали и вращались. Я боялся, что черные пятна могут быть следствием усталости и прожженной сетчатки, но, все же, поворачивая голову в другие стороны, я убеждался, что там их нет.

У меня появилась надежда найти впереди обугленную рощу. Я быстро зашагал по белому полю. Шел я, постоянно оборачиваясь и фокусируя взгляд на чернеющей верхушке пня, боясь потерять ее, ведь это был первый не белый объект на Земле, замеченный мною на протяжении многих столетий, а то и тысячелетий.

Все случилось очень давно и осталось густым неясным туманом в моей памяти. Мир разделился на три: бело-синий – мир неба; белый – мир снега; черный – сгоревший мир прошлого, захороненный под бездонными сугробами. Высоко над новым миром все также светило Солнце, надев на себя девять венков радужного гало. Событие, разделившее До и После я не помню. До – сказочная рутина обычных забот, работы, людей. После – я, идущий без смысла и конца по белой пустыне. Я не умираю от голода и холода, но мучительно чувствую их. Мои ноги царапаются о твердый наст, но я иду босой. Мои глаза режет Солнце, отражаясь от снежного панциря… Просто надолго сомкнуть веки я не могу… Для меня остались два удовольствие, первое – давать отдых глазам, погружая их во мрак, например, закрывая руками или зарываясь в снег, второе – давать пищу скуке, находя что-то кроме белой пустыни. Второе удовольствие я не испытывал бесконечно давно…

В целом, жизнь представляется мне больше мукой, чем радостью. И одна из самых важных свобод – возможность умереть, отобрана у меня. Как я уже отметил, холод и голод не лишали меня жизни, а предметов, чтобы сделать это самому я не находил в снежной пустоте. Каждый шаг сближал меня с этим безликим миром, стирая оставшуюся краску с моего внутреннего космоса. Смерть же превращалась в несбыточную мечту.

Ничего в моем существовании не менялось, даже Солнце никогда не заходило. Его свет был белым, может быть, немного синим. Снег, покрыв и сравняв все вокруг больше не падал. Я шел и не отбрасывал тень. Иногда я видел на снежных барханах будто бы оплавленные гребни, и это наблюдение давала надежду, что снег может таить, открывая новые формы погребенного старого мира. Возможно это так, и торчащий из сугроба пень тому доказательство. А возможно – я просто да этого ходил кругами.

Бесконечно я двигался в поисках чего-то нового. И вот, кажется, я это нашел…

2.

Приближаясь к черным вертикальным линиям, я стал также замечать и горизонтальные полоски, словно объемные мазки черной масляной краски. Все четче и четче вырисовывался остов сгоревшего поселения. Оконтуривались фундаменты отдельных деревянных деревенских домов с торчащими вверх обугленными балками. Это было настолько необычно, что я остановился, не в силах поверить в это. Цвета, тускневшие в моем сознании, оживали под действием одного черного цвета, данного мне реальностью. И это было чудо.

Из неподвижного океана памяти неведомым чудовищем всплывал страх перед новым и неизведанным, волнение, словно я должен был выйти на сцену. А я уже и не надеялся, что испытаю какие-либо чувства, кроме тоски, боли и скуки.

Я стоял, рассматривая неподвижное пепелище. Ничто не выдавало присутствия движения и жизни. Снег лежал внутри домов и нигде не был оплавлен. Это означало, что деревня могла сгореть вместе, или еще до перерождения старого мира. Тут, в подвалах я мог найти древние артефакты, инструменты, а главное – карты. Если бы у меня была карта и компас, то голод моей скуки, может быть, меньше терзал меня.

Да, а если я вдруг найду нож, или ружье – то смогу перерезать вены, и узнать, течет ли в моих жилах кровь, или выстрелить себе в голову. Конечно, я не собираюсь делать это сразу, особенно теперь, после такой находки, но все же это даст мне свободу.

Я подходил к пожарищу, опасаясь сам не зная чего. Самое страшное, наверное, чего я боялся – встретиться с таким же, как я. Я еще страшнее – если он увяжется за мной. Я встречал как-то призрака на своем пути. Он обезумел, но в безумии делал то же, что и я – шел в поисках нового. Внутри его был только снег, и снаружи он был цвета снега и точно также отражал лучи солнца. Увидев меня, он не смог ничего выразить, кроме восторга от того, что ему интересно наблюдать за движением моего тела и глаз. Мы шли вместе несколько веков, прежде, чем я смог с ним расстаться. К тому моменту, мой спутник полностью перестал говорить и выражать эмоции. Он всегда шел сзади, и когда я поворачивался, то не всегда различал его на фоне снежной пустыни…

Если то место, где я сейчас оказался, действительно существует, то оно неизбежно притягивает к себе пилигримов. Это место должно быть святым, для всех кто бесконечно долго видит одну и ту же картину, двух полупространств, белого и синего под незаходящим светилом. И было бы большой удачей, найти его первым и быть здесь одному. Если, конечно, я вообще не один в этом мире.

3.

Обняв первый столб, я прислонился к нему лбом и долго-долго смотрел на черные чешуйки обгоревшего дерева. Как отдыхали в это время мои глаза! Как радовалась кожа прикосновению шершавых углей!

Я трогал пальцами неровную поверхность обугленной балки, во всех трещинах которой застыл иней, и радовался золе, покрывающей мои пальцы. Я увидел что-то новое! И эти новые предметы наполняли меня новыми мыслями. Я старался вспомнить: жил я в городе, или деревне. Вспомнить я не мог. Также как искал, и не мог найти в своей памяти ответ на вопрос: видел ли я огонь?

Первый раз за свою жизнь в новом мире я понимал, что не знаю, с чего начать. По привычке просто шел. Держа путь по остову деревни, я лишь смотрел по сторонам, разглядывая сгоревшие постройки, которые вызывали одинаковый интерес. И все же, я не давал себя волю подходить к ним, вначале решив осмотреть все.

Я насчитал около сорока домов, довольно широко расставленных друг от друга, раму грузовика и несколько кузовов легковых машин. Все в копоти и черное. Обожженное железо автомобилей было где-то даже рыжим. Я не сомневался, что большая часть деревни может быть скрыта под глубокими сугробами, а обнажается только часть, расположенная на возвышенности. Таким образом, если бы я нашел, например, лопату, то смог бы занять себя вековыми раскопками.

Рассматривая черные подошвы домов, в первую очередь, я думал о подвалах. Потом, если вдруг ничего не найду, – буду искать во дворах и вдоль улиц. Какая-нибудь лопата мне точно попадется. Или ведро в колодце, или таз, чашка, да что угодно, чем можно копать. В конце концов, могу оторвать лист железа от машины, или рыть обломком дерева. Возможность рыть даст мне возможность увидеть скрытые части деревни и увеличить шанс найти помещения, не погубленные огнем.

Я удивлялся сам себе: как быстро мои мысли возвращались от бесконечного затмения к мелочам, от неосязаемого – к обыденным предметам. Все что абстрактными образами крутилось в моем голове приобретало форму. «Ну, что же, пока начинать», – подумал я и направился к ближайшему дому.

Одиноко, немного в стороне от фундамента, стояло бетонное крыльцо, черное, лишенное крыши, но у основания – практически целое. От комнат его разделяла полоска снега. Я подошел туда, где-когда-то сени переходили в хату. Слова вспоминались, будто когда-то я жил в деревне. Балки дверного портала здесь, как и крыльцо, сохранились практически целыми, лишь обуглились снаружи. Слова, описывающие устройства дома и быть сами собой всплывали в памяти. Это было так естественно, и я начал взаправду верить, в то, что жил здесь, или в этих краях раньше.

Я с большой радостью заметил железные петли и торчащий из них длинный ржавый гвоздь. Я потянул и, практически без усилия, вынул его. Вслед за ним вниз посыпался пепел и коррозийный песок. Гвоздь, длиной с указательный палец. Я смотрел на него и не мог поверить, что теперь у меня есть вещь. Я понял, что могу носить его с собой, и это вызывало радость.

Идя по черному отпечатку дома, не съеденному пожаром, я представлял себе, как выглядели эти комнаты, когда стояли стены. Представлял, какая тут была мебель, видя обгоревшие днища шкафов и ножки стульев. Там, где, видимо, была кухня, я нашел осколки посуды и прогоревшие ложки, вилки и кухонные ножи. Когда я попытался взять их, то расслаиваясь, они рассыпались в прах. Это была ржавчина и зола.