подробности вот только забываю…
В моём герое, в этом малыше,
жила любовь. Но, будучи немою,
желала всё же голос обрести,
росла. Ну и ему пришлось расти
и постепенно становиться мною.
«Двух одноклассниц усадив на лавочку…»
Двух одноклассниц усадив на лавочку,
по памяти читал, не глядя,
из первой собственной тетради
стихи. И было всё до лампочки!
Они такие были лапочки,
что согласились: Бога ради!
К одной из них дышал неровно я,
а со второй дружила первая.
Я знал, что лирика любовная —
путь непростой, но дело верное.
Хотя писал на тройку с минусом —
читал намного офигеннее,
как все непризнанные гении.
И это было мозга выносом,
и ни Елена, ни Евгения
не смели ни дохну́ть, ни двинуться!
Осенняя темнела улица,
но к лавке был фонарь приставлен.
Я б был прославлен, как Кустурица,
но не был он тогда прославлен…
«О’кей, не в школе, но уж после школы…»
О’кей, не в школе, но уж после школы,
раз отхватив студенческий билет,
я мог бы, рассудив своей башкою,
учёбе уделить хоть пару лет?
Но между пар, да и во время пары,
не видя в ней ни смысла, ни конца,
едва-едва вниманья мне хватало
следить за выражением лица,
чтоб по случайно вспыхнувшей ухмылке,
по взгляду, утонувшему в окне,
не догадалась строгая училка,
что не диплом у парня на уме!
Так продолжалось с осени до лета.
Извлёк ли я из этого урок?
Я всё ещё пытался стать поэтом,
но на зачётку не хватило строк.
«Так хорошо всё это рифмовалось…»
Так хорошо всё это рифмовалось,
настолько сам себе казался крут,
что выбора, считай, не оставалось:
Литинститут. О’кей, Литинститут.
И вновь вокзал, и заново экзамен.
– Одна «четвёрка»? – разве я не за?
Вошёл в аудиторию – и замер,
увидев здешней старосты глаза!
Все обсуждали дискурсы и курсы,
судьбу Белграда, обнищанье масс,
а я смирялся до потери пульса
который раз. А всё как в первый раз!
Я наплевал не только на учёбу,
сменил и гардероб, и туалет.
Тут многие поверили – ещё бы! —
что я и так вполне уже поэт.
«Я тот, кого ты столько лет ждала…»
М. И. Цветаевой
Я тот, кого ты столько лет ждала:
твой ученик, твой гость глубоконо́чный, 
