Дмитрий Миропольский – Тайна одной саламандры, или Salamandridae (страница 71)

– В этом есть революция и нет социализма, – возразила Ева. – Любой элите невыгодно тратить ресурсы на слабых. Новая она или старая – всё равно. Власть снова попадает в руки десяти тысяч, и при них кормятся ещё сто миллионов. Тот же один процент контролирует ресурсы, а остальные восемь миллиардов живут по-прежнему. Шарлемань хочет чего-то другого.

– Кстати, он будет менять «львов» на «лис» или наоборот? Кто сейчас у власти? – спросил Одинцов, и Мунин отмахнулся:

– Да не важно! Где-то «львы», где-то «лисы»… Главное, диалектика работает, элиты циркулируют, власть заботится о людях. Если циркуляция застряла, надо её подтолкнуть. А нестыковки можно утрясти по ходу дела. Шарлемань сам говорил: кривой фанерон, герметичная капсула и всё такое.

В другой обстановке Одинцов поспорил бы насчёт заботы власти о людях, но последние слова Мунина возражений не вызывали. Шарлемань готовился с помощью троицы искать слабые места в своих построениях – и не прогадал, потому что новые теоретические знания тут же пошли в дело.

– Шарлемань – типичная контрэлита, – рассуждала Ева. – Элитарная личность из тех, кому не хватило места на самом верху.

– И не могло хватить. Кто его туда пустит? Он ведь и «лев», и «лис» одновременно, – заявил Мунин, покосившись на Одинцова. – То такой, то сякой, а в результате ни с теми, ни с другими.

Ева тоже задумчиво взглянула на Одинцова.

– Шарлеманю безразлично, «лисы» наверху или «львы». Их циркуляция ничего принципиально не меняет в его положении. У него в любом случае всё хорошо. Придёт новая элита – может быть, станет ещё немного лучше. Станут платить больше. Вряд ли его это интересует.

Шарлемань сам подтвердил, что внимательно слушает разговоры компаньонов. На ближайшей прогулке в саду камней он присоединился к троице и, подхватив мысль Евы, сказал:

– Вы правы, мне безразлично количество денег. Это такая же химера, как, например, увеличение средней продолжительности жизни. Семьдесят пять лет, семьдесят семь или восемьдесят… Какая разница? Нет ничего позорнее и уродливее, чем термин «возраст дожития». Полная чушь! Человек должен жить, а не доживать. Наша цивилизация уже прошла этап количественных изменений. Настало время для качественного скачка…

Обойдя кругом белую песочницу с чёрными камнями, компаньоны устроились в тени кустов на деревянных скамьях, которые повторяли изгибы тела, и слушали рассуждения Шарлеманя о том, что его препарат открывает совершенно новую страницу в истории человечества.

– Качественные скачки уже происходили, но мне удалось превзойти любой из них. Историки пока не знают об этом… Кроме вас, разумеется, – Шарлемань сделал жест в сторону Мунина. – Поэтому они всё ещё спорят: когда возникла непреодолимая пропасть между современным человеком и прочими приматами семейства гоминид? Какое событие принять за отправную точку человеческой цивилизации? Либо это появление первых орудий труда и охоты, либо изобретение колеса…

– Ни то, ни другое, – к удивлению Мунина и Евы сказал Одинцов.

Шарлемань явно был задет. Он сердито напомнил:

– Вы не историк! В любом случае, моё открытие делит всю историю человечества на до и после. Такого скачка ещё не бывало. Хм… Интересно узнать: что же тогда, по-вашему, стало первым признаком цивилизации, если не кремнёвый нож и не колесо?

– Сросшаяся берцовая кость, – ответил Одинцов, нащупывая в кармане сигареты.

Он успел прикурить, пока слушатели молча ждали объяснений, а потом продолжил под хмурым взглядом Шарлеманя:

– Перелом берцовой кости – это полная беспомощность и бесполезность. Был у меня случай… В общем, паршивая штука, долго срастается. И пока не срастётся – ты беспомощное и бесполезное бревно. Дикари таких бросали умирать или, может, съедали. Сломал берцовую кость – всё, ты труп. Но в какой-то момент произошёл скачок. Почему – чёрт его знает. За беспомощными и бесполезными начали ухаживать. У них появился шанс остаться в живых. По-моему, как раз этот скачок делит всю историю человечества на до и после.

– Цивилизация начинается с милосердия? – коротко сформулировала Ева, глядя на Одинцова так, словно видела его впервые.

– Вроде того, – подтвердил Одинцов, и Мунин по традиции отозвался:

– Оп-па!

Любой грамотный историк скажет, когда у дикарей каменного века появились первые орудия труда. Но ведь пользоваться палками умеют и слоны, и вороны, не говоря уже об обезьянах. Дикари перестали быть дикарями, только проявив милосердие. Сделали первый шаг от животных к цивилизации… Мунина поразило, что такая очевидная мысль пришла в голову не ему и даже не Еве, а старому солдату, который полжизни проливал чужую кровь.

Шарлемань поразился не меньше.

– Я должен это обдумать, – буркнул он, вставая, и быстро зашагал к выходу с лужайки.

Глава XLVIII

Распахнутая пасть крокодила захлопнулась, как только на жёлтый язык шлёпнулся кусок сырого мяса. Утыканные громадными зубами челюсти шестиметрового чудовища издали глухой звук, словно столкнулись два грузовика. Впечатлительная Клара ойкнула.

– Не хотите покормить? – обернулся к ней Шарлемань и стянул с рук ярко-красные резиновые перчатки.

Девушка энергично замотала головой, но тут голос подал Мунин:

– Я хочу.

Историк надел перчатки, вытащил из ведра кусок мяса килограмма на два и стал ждать, когда у борта окажется следующий крокодил. Бурая гребнистая спина блестела в воде впереди по ходу прогулочного кораблика. Крокодилы не приближались друг к другу и не попрошайничали: они тоже ждали.

– Самый малый ход! – велел Шарлемань перед началом путешествия…

…и теперь широкая плоскодонная посудина еле-еле ползла вдоль рва, окружавшего клинику. Кораблик походил на те, что возят туристов по рекам и каналам Петербурга, но был декорирован богатой вызолоченной резьбой в азиатском стиле. Под парусиновым тентом, натянутым от носа до кормовой надстройки, на красной дощатой палубе в круг поставили шезлонги для путешественников, а по центру – низкий стол с фруктами и напитками.

Поджарая Чэнь в расписном шёлковом халате устроилась в шезлонге справа от Шарлеманя. Слева смаковал вино Кашин, одетый в ослепительно белые брюки и фисташковую рубашку свободного кроя. Напротив заняли места Клара и Ева. Лёгкий ветерок пошевеливал на них полупрозрачные цветастые парео, повязанные наподобие платья поверх купальников. Одинцов прилёг в шезлонге между Чэнь и Евой, а Мунин суетился возле Клары, готовый выполнить любой её каприз.

– Клеопатра! – проворковал он, поднося подружке виноградную гроздь.

– А я тогда кто? – с наигранной ревностью спросила Ева.

– Царица Савская, – выкрутился Мунин. В самом деле, египетская царица Клеопатра была гречанкой, – пусть загорелой, но белокожей. Бронзовая Ева куда лучше годилась на роль красотки с юга, соблазнительницы мудрого царя Соломона.

Одинцов подумал, что их прогулка действительно напоминает сцену из какого-нибудь исторического фильма. Не хватало только евнухов с опахалами: вместо них у бортов дежурили вооружённые охранники в лиловой униформе. Впрочем, они сопровождали Шарлеманя постоянно, и за месяц, проведённый в клинике, компаньоны уже привыкли не обращать на них внимания.

Ева шутливым царственным жестом поблагодарила Мунина за комплимент и повернулась к Шарлеманю.

– Как ваши крокодилы выживают в солёной воде? – просила она. Широкий ров смотрелся настоящей рекой и, по всей видимости, был соединён с морем: на острове, лишённом высоких гор, такому количеству пресной воды взяться неоткуда.

– Это морские крокодилы, – ответил Шарлемань. – Crocodylus porosus. Ровесники динозавров. Крупнейшие хищники в мире. Весят около тонны, путешествуют с тёплыми течениями на сотни километров, едят акул и вообще всех, кто подвернётся… Лучше любой службы безопасности! – Он говорил с такой гордостью, словно подвиги рептилий были его личной заслугой. – В сорок пятом году британские морпехи пытались выбить японцев с острова Рамри. Высадили на берег десантный батальон. А японцы отправили тысячу солдат, чтобы сбросить их в море. Ночной марш-бросок через болото, поросшее мангровым лесом… Знаете, сколько японцев осталось в живых? – Шарлемань оглядел всю компанию, которая прислушивалась к разговору. – Двадцать. Почти тысячу остальных на болоте съели морские крокодилы. То есть кого-то съели, кого-то просто перекусили пополам, порвали в клочья или раздавили. Британцы всю ночь слушали жуткие вопли, а утром увидели месиво из чёрной болотной жижи с кусками человеческих тел…

История Шарлеманя напоминала такой же неаппетитный рассказ Одинцова о партизанах Камбоджи, мангровом лесе и кровавой тюре в черепе. «Birds of a feather flock together», – подумала Ева. Схожие птицы собираются в стаи, рыбак рыбака видит издалека. Профессиональная деформация… При этом ни Ева, ни Мунин с Кларой, ни Чэнь с Кашиным не догадывались, что за прогулку они должны благодарить Одинцова: надоумил Шарлеманя именно он.

Даже тот, кто не слышал об энтропии, знает из жизненного опыта: катиться по склону куда проще и быстрее, чем восходить на гору.

Шарлемань твердил о восхождении к абсолюту вечной жизни. Одинцов чувствовал, что катится вместе со своими компаньонами в хаос, в тартарары, в полную неизвестность. Психологи считали его интуитивным экстравертом, и оба качества сейчас пришлись кстати. Интуиция редко подводила Одинцова, хотя в нынешней ситуации её стоило хорошенько проверить объединёнными усилиями троицы. Экстраверсия могла помочь в контакте с Чэнь и Кашиным…