Дмитрий Миропольский – Тайна одной саламандры, или Salamandridae (страница 59)
– Долго спите, – сказал Шарлемань вошедшей троице после обмена приветствиями.
– Они ждали меня, – улыбнулась ему Ева, защищая компаньонов, а Одинцов спросил у Леклерка:
– Ты как, выспался? Рулить можешь?
Капитан выглядел отдохнувшим и молча кивнул, не переставая жевать, – мол, всё в порядке.
Кашин, судя по зеленоватому цвету лица, успешно справился с бутылкой, которую захватил вчера из бара в номер, и не нанёс обычный макияж. Впрочем, одет он был по обыкновению безупречно, и Мунин подумал: не иначе, репетирует участие в банкете с королём Швеции по случаю вручения Нобелевской премии. А что? Теперь лекарство от старости попало Кашину в руки, он Большой Босс и, если Дефоржу не удастся его остановить, сможет потребовать чего угодно. Премию – для начала разговора.
Дефорж хрустел круассаном у дальнего от Шарлеманя края длинного стола и с напускным безразличием смотрел в окно. Похоже, он уже не маялся головной болью. Одинцов подумал, что Дефоржу специально указали место, чтобы подчеркнуть отношение к ищейке…
…хотя Шарлемань выглядел гораздо более раскрепощённым, чем в Сиануквиле. Он явно чувствовал себя дома, держался как гостеприимный хозяин, а не как неприступный гений, и указал вошедшим на стол:
– Фрукты свежайшие. Их у меня собирают на рассвете, очень рекомендую.
– Нóни есть? – тут же вспомнил Мунин запретный плод из давешнего рассказа Одинцова.
Стюард подал историку тарелку с дольками длиной в палец. Зеленоватая полупрозрачная кожура окружала мякоть янтарного цвета, из которой выглядывали мелкие семечки. Мунин в недоумении потянул носом: фрукт распространял сырный запах.
– На вкус он тоже вроде сыра. Острого. С плесенью, – предупредил Одинцов и поделился опытом: – Семечки не жуй. Горькие, как перец.
Ева ограничила своё меню фруктовым салатом с креветками, решив, что сразу по возвращении в Сиануквиль устроит второй завтрак и не будет себе ни в чём отказывать.
– Готовят у вас только мужчины? – спросила она Шарлеманя. – Не чувствую женской руки.
– Я смирился с женщинами в лаборатории, – ответил биолог, – но на кухне предпочитаю мужчин.
– Женщина – это канат, по которому мужчина спускается в преисподнюю, – вдруг заявил Кашин: видимо, арманьяк ещё напоминал о себе.
– Не обязательно, – возразил Одинцов. – По канату можно и подниматься.
«Это что-то новенькое», – подумала Ева, но тут внимание переключил на себя Мунин.
– Мсье Шарлемань, – сказал он, доедая сырный фрукт, – я слышал, что нони запрещён Олимпийским комитетом. Из-за наркотиков, допинга или чего-то такого. Это правда?
– Неправда, – ответил Шарлемань. – Всё давным-давно проверили на добровольцах. Напоили соком нони, собрали мочу и не нашли ни наркотиков, ни метаболитов. Глупые сказки.
– Ага, спасибо… Можно, я ещё глупость спрошу? – не унимался Мунин. – Разработка вакцины с нуля занимает много времени?
Дефорж бросил многозначительный взгляд на Одинцова. Договорились же, что троица до отъезда будет помалкивать! Одинцов попробовал перевести разговор в шутку.
– Кажется, допинг в нони всё-таки есть. Вон энергии сколько, – улыбнулся он.
– А что такого? Мне тоже интересно, – поддержала историка Ева.
Шарлемань, вопреки опасениям Дефоржа, не насторожился и отреагировал естественно, как любой специалист, которому задали вопрос на профессиональную тему.
– Во-первых, вакцины редко разрабатывают с нуля. Обычно свойства возбудителя болезни хорошо известны. Например, вирус гриппа постоянно мутирует, но вакцину делают быстро.
– Ага, нас в Легионе кололи от гриппа каждый год, – подал голос Леклерк. – И каждый год чем-то новым.
– В экстренных случаях приходится ускорять процедуру, но всё равно существуют определённые этапы, – продолжал Шарлемань. – И тут вы правы, это дело небыстрое. Конечно, многое зависит от штамма возбудителя, от того, насколько он изучен, от антигенных свойств… В среднем – два-три года базовых исследований. Год или два доклинических испытаний. Потом начинается клиника. Первая фаза – лет пять, вторая – ещё не меньше двух, третья – тоже пять лет или больше.
Ева вскинула брови.
– Вау! Получается лет пятнадцать.
– Пятнадцать лет минимум, – уточнил Шарлемань. – Потому что дальше вакцину запускают в производство и ведут мониторинг на практике.
– Зачем спрашивать глупости? Эта информация есть везде, – хмуро проворчал Кашин, поднимаясь из-за стола. – Идём?
– Пора. – Шарлемань кивнул гостям: – А вы не спешите. После завтрака вас отвезут на яхту.
– Мы можем дойти пешком, – сказал Одинцов.
– Здесь так не принято.
Шарлемань встал и направился к выходу вслед за Кашиным.
– Спасибо! – хором поблагодарили его в спину Ева и Мунин.
– До новых встреч! – не оборачиваясь, приветственно поднял руку Шарлемань.
Компания в сопровождении стюарда вышла из башни в тот момент, когда у крыльца остановились два электрокара. Пассажирами были четверо молодых мужчин в одинаковых лёгких костюмах с галстуками и в тёмных очках – без сомнения, охранники какого-то солидного пациента. Они высадились, встали чуть поодаль и проводили отъезжающих пристальными взглядами.
По дороге через душные влажные джунгли к морю Одинцов сообщил:
– У каждого – камера «гоу-про». И у старшего на плече сумка, там в ремне наверняка тоже камера. Обычное дело.
– Паранойя? – хмыкнул Мунин.
– Вот именно.
«Принцесса» ждала у причала – на месте, где её вчера оставили. А метрах в ста от берега белела трёхпалубная яхта, по сравнению с которой судно Леклерка выглядело скромным катером.
– Посмотрим, кто это? – предложила Ева.
– Пациент, – сказал Одинцов. – Охрана дождётся, когда мы уедем, и только тогда повезёт его на берег.
Леклерк занял место у штурвала и запустил двигатели. Взяв курс на Сиануквиль, «Принцесса» прошла поблизости от большой яхты, но любопытная Ева так и не сумела никого разглядеть даже в капитанский бинокль.
Троица с Дефоржем расположились в салоне на корме. Они не говорили о делах, чтобы не смущать капитана. На море царил почти полный штиль. Через четверть часа, включив автопилот, Леклерк спустился во внутренний салон и вскоре вышел с подносом, на котором стоял стакан с длинными разноцветными трубочками для коктейля в окружении четырёх больших жёлто-зелёных кокосов. Верхушка каждого кокоса была стёсана и открывала доступ к жидкости, наполнявшей скорлупу.
– Из холодильника. Лучшие в Азии! – лаконично похвастал капитан и вернулся к штурвалу.
Одинцов уже рекламировал компаньонам самый знаменитый плод Камбоджи. Солнце припекало даже через пелену облаков – охлаждённый напиток оказался кстати. Пассажиры вооружились трубочками и воздали должное сладковатой воде с нежным кокосовым привкусом.
– Кайф, – сказал Мунин.
– Угу, – согласился Дефорж.
Яд покрывал трубочки изнутри. Он подействовал раньше, чем компания закончила пить.
Леклерк вполоборота наблюдал из своего кресла, как Мунин с Евой обмякли, выронили кокосы на палубу и застыли с полузакрытыми глазами, привалившись к спинке дивана.
Дефорж продержался дольше. Он выпрыгнул со своего места в двух шагах позади Леклерка и вцепился капитану в глотку.
Одинцов успел подумать, что борьба со здоровенным тяжёлым Леклерком – не лучшая идея: таких надо вырубать парой точных ударов. Он, пожалуй, сделал бы это, хотя в ушах басом гудел пчелиный рой, происходящее замедлилось, перед глазами плыло, а от капитанского мостика его отделяла вся длина салона: вот ведь угораздило сесть на самой корме… Одинцов, как Дефорж, рванулся из последних сил, но слабеющие ноги попали в скользкую лужу, которая натекла из упавших кокосов Мунина и Евы. Он потерял равновесие – и, даже не взмахнув руками, как куль рухнул навзничь посреди салона.
С ударом о палубу наступила тьма.
Глава XLI
Гул пчелиного роя в голове Одинцова понемногу затихал, уступая место мужскому голосу. Стихи звенели, словно внутри гигантской цистерны, где звуки отскакивают от металлических стен.
– Древние китайцы? – не открывая глаз и с трудом двигая сухими губами, предположил Одинцов.