Дмитрий Миропольский – AMERICAN’ец (страница 22)

Англия с Францией — древние враги, говорил князь. Чем лучше дела у французов, тем больше англичан это беспокоит. А когда на стороне врага появляется такой могучий союзник, как Россия, впору и вовсе запаниковать.

— Ты мне давеча про книжку свою любимую рассказывал, — Львов ткнул пальцем в собеседника, — о Робинзоне Крузо. А кто её написал, не напомнишь?

— Даниэль Дефо. Только это же сто лет назад было! И какое отношение?..

— Господин Дефо не только литератор, — перебил князь, — и в жизни своей долгой не только книжки писал. Он создал британскую секретную службу, сиречь разведку. А коллеги этого Дефо уже сто лет в России днюют и ночуют.

Львов поведал молодому приятелю про лорда Уитворта, британского посла в Петербурге, которого весьма заботило быстрое сближение императора Павла с Наполеоном. А когда русские заключили с французами военный договор и нацелились сообща на юг отправляться, — в Лондоне решили, что это угрожает британским колониям в Индии. Лорду Уитворту было велено средствами дипломатического ведомства устранить Павла Петровича.

— Но они же всегда норовят чужими руками жар загребать, а сами в сторонке стоят, — горячился старый князь. — Чтобы с государем расправиться, тоже недовольных подыскали в свите…

Он стал загибать пальцы, перечисляя главных заговорщиков: петербургский генерал-губернатор граф Пален — раз, вице-канцлер граф Панин — два, генерал Беннигсен из германцев — три, да граф Платон Зубов, бывший фаворит императрицы Екатерины.

— Тебя сейчас две тысячи рублей напугали, — говорил Львов, — а британцы расщедрились на два миллиона. Каково, а?! Уитворт платил заговорщикам через любовницу свою, Ольгу Жеребцову. Не слыхал? Она Платону Зубову сестра. До сих пор в Лондоне прячется. И этот заодно с ними…

Сергей Лаврентьевич кивнул направо. Карета ехала по Литейному проспекту — за окном проплывал особняк на углу с Пантелеймоновской улицей. Толстой изумился:

— Резанов?! Господь с вами. Он же обер-прокурор Сената. Ему государь вверяет важнейшие дела. Николай Петрович экспедицию Крузенштерна готовил…

— Готовил, верно, — согласился князь. — Только Резанов не один год у графа Зубова служил и возвысился благодаря ему. Кабы не Зубов, нипочём бы Резанову не жениться на дочке Шелихова. Кабы не Зубов, твой Николай Петрович не миллионами сейчас ворочал бы и не Американской Компанией правил, а сидел бы на жалованье сенатском да воровал с государственных подрядов, как другие. Вот тебе и Резанов.

Карета повернула с Литейного направо и покатила в сторону казарм Преображенского полка мимо кирхи Анны Лютеранской, давшей название Кирочной улице.

— Или ты думаешь, англичане сами разбойничков нанимали, с которыми ты воевал? — не унимался Львов. — Не-ет, им белы руки марать не пристало! Да и зачем, когда есть Резанов и прочие? Коготок увязнет — птичке пропасть. Крепко держат они обер-прокурора нашего и уж никогда не выпустят, будь благонадёжен. А Николай Петрович твой меня на дух не переносит, потому как я против британцев стоял и стоять буду, и дела его чёрные мне известны…

Толстой помолчал, пытаясь уложить в голове слова князя, и вымолвил:

— Если только вам они известны, почему другим правды не расскажете? А если другие тоже знают… Нет, быть того не может!

— Кому надо, те знают, — ответил печально Львов. — Да ведь все друг с дружкой связаны. Тот этому родня, тот с этим служили вместе, тот за этого слово замолвил, тот этому денег должен… За одну ниточку потяни — такой клубок размотается, что, пожалуй, лучше и вовсе не трогать: всё одно мир не переделаешь. Так-то, Фёдор Иванович.

Карета князя остановилась на Кирочной против новеньких казарм Преображенского полка — аккуратных жёлтых зданий с белыми пилястрами в классическом стиле. Толстой простился со Львовым, ответил на приветствие караульных и зашагал к парадному двору.

— Быть того не может! — решительно повторил он самому себе. — А насчёт мира мы ещё посмотрим.

Глава XVI

Подмётные письма Резанов получал не впервой. Но когда прочёл нынешнюю записку — сперва решил: врут. Припомнил даже случай из молодости своей, как императрица Екатерина распорядилась в эрмитажных собраниях держать ящик для штрафных денег, и кто из придворных соврал — тот платил десять копеек медью в пользу бедных. Казначеем при ящике назначен был статс-секретарь Безбородко. С одного бедолаги, который без вранья не мог и слова сказать, за день порой набиралось пол-ящика медяков. Однажды Безбородко заметил государыне в шутку:

— Матушка, вели не пускать его больше в Эрмитаж. Эдак он вконец разорится.

— Пусть приезжает, — возразила Екатерина, — мне после твоих докладов надобен отдых. Иной раз хорошо и враньё послушать.

Статс-секретарь только руками всплеснул:

— Тогда милости прошу в правительствующий Сенат! У нас ты ещё не такое услышишь.

Став по прошествии лет обер-прокурором, Резанов не понаслышке знал, как врут в Сенате.

Но анонимная записка сенатских дел не касалась: там шла речь про махинации с покупкой судов для кругосветного похода. Если это было враньём, — оно весило много больше, чем ящик медных денег и, может быть, даже больше, чем каторжные кандалы, тяжелее которых только топор палача. А если неизвестный автор написал правду?

В России не нашлось мастеров, готовых построить корабли, которые выдержат кругосветное плавание. Суда надо было покупать за границей, но где? Резанову не пришлось прилагать особых усилий, чтобы выбор пал на Британию: его поддержали Крузенштерн с верным сподвижником Лисянским. Оба моряка не один год ходили под британским флагом в Северной Америке, Индии и Южной Африке, и капитанство своё выслужили на британском флоте. Эти двое знали, что лондонские корабелы не подведут. Поэтому не в Голландию и не во Францию, а именно в Англию отправился прошлой осенью Юрий Фёдорович Лисянский, которого Резанов снабдил деньгами на дорогую покупку…

…и в первых числах июня два корабля, пришедших через Балтику из Лондона, ошвартовались в Кронштадтском порту — на острове Котлин, что прикрывал устье Невы в пятнадцати морских милях к западу от Петербурга.

Резанова по такому случаю доставили на ялике в Кронштадт. Матросы гребли ровно, только море было неспокойно, и сердце у Николая Петровича ёкало каждый раз, когда волна покрепче ударяла в борт судёнышка. Обер-прокурор силился прогнать мысли о том, что скоро ему предстоит всем нутром почувствовать совсем другие волны — не в Невской губе Финского залива, которую смеху ради называли Маркизовой лужей, но на открытом просторе суровой Балтики, а после — в других морях и океанах.

Когда Резанов добрался до Кронштадта, на кораблях уже хозяйничал портовый инспектор кораблестроительных работ с подручными. Волею государя новые британские шлюпы нарекли «Надеждой» и «Невой». Теперь их надлежало привести к привычному виду русских военных кораблей: установить на носу резного двуглавого орла, выкрасить борта чёрным, а по линии орудийных портов и по бархоутам — накладкам над ватерлинией, которые оберегали борта от ударов, — провести белые полосы, и белым выкрасить стволы мачт.

— Суда просмолены и проконопачены знатно! — доложил Резанову инспектор. — А остальное сами сделаем в лучшем виде.

Крузенштерн и Лисянский с другими офицерами, конечно, уже были на месте. Русская команда, по настоянию Крузенштерна набранная из добровольцев, с азартом обживала корабли. Резанову представили старшего офицера «Надежды» Ратманова и штурмана Беллинсгаузена. Показали три десятка карронад — небольших пушек для ближнего боя, будущее вооружение экспедиции, — а после пригласили на борт.

Николай Петрович, поёживаясь, осмотрел трёхмачтовый шлюп «Надежда», которому на ближайшие три года надлежало стать его плавучим домом. Корабль имел неполных двадцать морских саженей в длину и пять в ширину. Если мерить по-английски — сто десять футов на тридцать; если по-французски — тридцать пять метров на девять. «Господи, — подумал Резанов, — нас же восемьдесят человек! Ежели всех на палубе поставить, пожалуй, и не повернуться будет…»

Шлюп «Нева» выглядел ещё скромнее, хотя и там предстояло разместиться полусотне участников экспедиции. Увиденное погружало Николая Петровича в безысходную тоску…

…и когда он уловил обрывок разговора между Лисянским и Крузенштерном, в котором прозвучало имя Леандр, — настроение его только ухудшилось. К тому же офицеры говорили по-немецки: язык этот Резанов знал, но не любил.

— Отчего вы вдруг помянули Леандра? — спросил он Крузенштерна и заметил, что тот стушевался. Лисянский пришёл на выручку товарищу.

— Леандр был изрядным пловцом, — улыбнувшись, ответил второй капитан по-русски. — Готовя в плавание «Надежду», надеемся, что и она покажет себя на море не худо.

Эту романтичную историю Резанов читал в отрочестве, когда учитель задал ему переводить Овидия. Юный красавец Леандр полюбил жрицу богини Афродиты, юную красавицу Геро. Девушка ответила ему взаимностью, только жила она на другом берегу пролива Дарданеллы. Грозная преграда не остановила влюблённых. После захода солнца Геро возжигала огонь на прибрежной башне, Леандр бросался в чёрную воду и плыл на маяк, чтобы провести ночь в объятиях любимой. Утром он возвращался на свой берег, и в следующий раз всё повторялось. Но однажды сильный ветер погасил пламя. Леандр заблудился в штормовом море и утонул. Когда на рассвете волны выбросили к ногам девушки его бездыханное тело, от горя она лишила себя жизни…