Дмитрий Мережковский – Тайна Запада. Атлантида – Европа (страница 5)
XIII
Как же, однако, второе человечество могло забыть первое? Что значит это мертвое молчание истории? Почему голос Платона единственный? До него молчание, а после – только эхо его же голоса. Крантон, Прокл, Элиан, Тимаген, Диодор, Плиний, Страбон, Плутарх, Посидоний, – до темного варвара, византийского инока, Козьмы Индикопла, – все только повторяют или искажают Платона. «Атлантида упоминается им одним, да теми, кто его читал», – этот приговор одного из лучших знатоков вопроса как будто подтверждается каждый раз, при ближайшем рассмотрении источников (Gsell. Histoire ancienne de l’Afrique du Nord, I, 1913, p. 328).
Что это значит? Вот первый вопрос, приходящий в голову всем, кто ломает ее над загадкой Платона.
Мы увидим, что молчание истории, может быть, не такое мертвое, как это кажется. Но пусть даже мертвое; люди молчат, – говорят боги, звери, злаки, камни, воды – вся тварь: «Атлантида была».
XIV
Внятны, однако, чуткому уху и человеческие шепоты.
Греческий историк Марцелл (Aethiopiaka), упоминаемый Проклом, комментатором «Тимея», сообщает, ссылаясь на древнейших историков, что во Внешнем Океане (Атлантике) находилось семь островов малых, посвященных Прозерпине (может быть, Канарский архипелаг), и три больших; один из них, в 1000 стадий длины, был посвящен богу Посейдону. «Жители этого острова сохранили, дошедшую до них от праотцов, память об
Это сообщение древнее Платонова; следовательно, от него независимо и его подтверждает.
Тот же Прокл сообщает, что, через триста лет после Солона, александрийскому неоплатонику, Крантору (Krantor) Саисские жрецы показывали столбы с иероглифной историей об «Атлантиде» (Th. Moreux. L’Atlantide a-t-elle existé? 1924, p. 27). Это значит: Крантор видел то, о чем только слышал Солон.
В III–IV веке по Р. X., латинский поэт Авиен (Avienus) упоминает о «местечке», oppidum, Гаддир, в Северной Африке. «Càddir» по-финикийски значит «ограда», «крепость». К северу от Гибралтара, Геркулесовых Столпов, находится другая финикийская крепость того же имени, сообщает Авиен (Avienus. De ora maritima, vers. 266. – Poetae latin. Minores. Wendorf, p. 436). Имя одного из десяти Атлантских царей у Платона – Гадир (Gadeiros); близнец первого царя Атлантиды, Атласа, он получил во владение «Гадирскую область, epichôrion Gadeiron, на обращенном к Геркулесовым Столпам, конце Острова», – сообщает Платон (Pl., Krif., 114, b). Значит, имя «Гадир» взято им не с ветра: за мифом – история.
XV
Древнефиникийский и преэллинский г. Тартесс (Tartessos) – библейский Фарсис (Tarschisch) – европейская столица бронзового века, – может быть, здесь-то он и родился, – средиземноморский рынок меди и серебра из богатейших Сиерра-Моренских рудников и касситеритского олова, столь драгоценного для сплава с медью, дающего бронзу, – Тартесс находился, как доказано новейшими раскопками, в устье Гвадалквивира, к северу от нынешнего Кадикса, древнего Гáдира, к северо-западу от Гибралтара.
Если Атлантида существовала, и Тартесс, как очень похоже на то, была Атлантскою гаванью, у Гибралтара, ворот Средиземного моря – великого Атлантического пути на Восток, то понятны и многозначительны слова Геродота: «Был путь из Фив египетских к Столпам Геркулесовым» (Herodot, II, 181), – слова, подтверждающие свидетельство Саисских жрецов у Платона: «Эта держава (Атлантида) владела Ливией (Северной Африкой) до пределов Египта» (Pl., Tim., 25, n). Снова и здесь, как уже столько раз, мы убеждаемся, что Геродот не «отец лгунов», по выражению еще недавних скептиков, а «отец Истории».
Понятно и то, откуда имя «Атласских» гор, на том же великом пути западных колонизаторов; и почему Гекатей и Геродот называют обитающих у подножья этих гор, полудиких кочевников, берберов, – «атлантами» (Herodot, IV, 184); понятно, что песчаное дно находившегося здесь же озера, Тритонис, внезапно обнаженное мировым катаклизмом – хлынувшей на Атлантиду, исполинскою волною, – образовало часть нынешней Сахары (Diod., III, 55, 4. – Berlioux, Les Atlantes, 1883, p. 39).
Все это и значит: нет дыма без огня – мифа без истории.
XVI
Почему же все-таки в молчании слышатся только невнятные шепоты? На этот вопрос отвечает Платон или Саисский жрец, и если ответ не решает вопроса окончательно, то звучит опять не мифом, а историей.
«– О, Солон, Солон! вы, эллины, – вечные дети; нет старца в Элладе, – сказал один из жрецов.
– Что это значит? – спросил Солон.
– Все вы юны духом, – ответил жрец. – Нет у вас никаких преданий, никакой памяти о седой старине» (Pl., Tim., 22, b).
Мог ли так говорить египтянин, хотя бы и Саисского века? Во всяком случае, удивительно, что так говорит Платон. Кажется, и мы, со всеми нашими бесконечно-бóльшими историческими знаниями, со всей нашей исторической критикой, глубже не заглядывали в душу Египта и Греции, в их вечной противоположности.
В самом деле, чудная и страшная способность забвения, как бы исторического беспамятства, обморока, – не одна ли из главных сил и слабостей греческого гения? Прошлого не любят, как бы не верят в него, спешат забыть, сделать историю мифом, слишком жгущий огонь ее – благоуханным облаком дыма; только настоящим живут, как дети, звери и боги. Райская свежесть их и, увы, быстрота увядания – не отсюда ли? Знают, что память – смертная тяжесть: помнить – значит страдать, умирать; жить – забывать.
Греки живут – забывают; египтяне помнят и все-таки живут; смертную тяжесть памяти несут, как легкое бремя; любят прошлое, потому что любят вечное; знают, что помнить – значит не только страдать, умирать, но и воскрешать, а забывать – не только жить самому, но и убивать других. Этою бесстрашною памятью египтяне сильнее и благочестивее греков.
Видеть все это со стороны, через две тысячи лет исторического опыта, нам теперь легко; но какой нужен был Платону острый взгляд на себя, какое смирение истории, чтобы так увидеть Грецию; и какой нужен был суд над собой, какая, уже в нашем смысле, «историческая критика», чтоб это понять и сказать.
XVII
Где же грекам помнить войну с атлантами, если и Троянской войны не помнят, как следует. Шлиманн, а не Гомер, открыл нам историческую Трою, Микены, Тиринф. Если бы не раскопки Эванса, мы все еще не знали бы, что Греция – только бледная тень Миносского Крита.
Крит и Атлантида провалились для греков в одну и ту же черную дыру беспамятства, Лету забвения.
XVIII
Чтобы это увидеть, Платону мало было исторического гения; нужно было и какое-то знание, которого, может быть, у нас уже нет.
Кажется, он вообще недоговаривает; больше знает, чем говорит, меньше говорит, чем думает и чувствует; что-то скрывает – приподымает край завесы, чтобы тотчас вновь опустить. Это, впрочем, и понятно: миф – покров мистерии. Мифом скрывает Платон Атлантиду – святую и страшную тайну истории.
XIX
«Нет, я не умолчу об этом, – отвечает Саисский жрец Солону, когда тот просит его сообщить ему историю допотопных Афин. – Я скажу тебе все из уважения к тебе и к вашему городу, а больше всего, к богине, сохранившей, вскормившей и образовавшей оба города – ваш, на тысячу лет раньше нашего, а потом и наш, ибо в наших святых письменах записано число лет образования вашего – восемь тысяч» (Pl., Tim., 23, с, е).
Гея, Мать Земля – первая богиня допотопных Афин или того неизвестного города, который «теперь называется Афинами», как с исторической точностью поправляет Солона-Платона Саисский жрец; а богиня вторая – небесная Дева-Мать, греческая Афина-Паллада, египетская Нейт-Изида – под двумя именами одна. Мудрость, наука, искусство, гражданственность – все устроение, «украшение», diakosmêsis, по глубокому слову Платона (Pl., Tim., 23, e), или по нашему, плоскому – «цивилизация», общая Египту и Греции, все – от нее, Великой Матери; или, говоря опять по-нашему, доисторический корень обеих «цивилизаций» – один.
Только через двадцать пять веков, по недавним раскопкам на Крите и других островах Эгейского моря, мы поняли, что Платон прав, что он или Саисский жрец что-то знают о доисторической древности, чего мы уже не знаем. Мимо Платонова «мифа» люди проходили двадцать пять веков так же слепо, как мимо тех пустынных холмов, где скрыты были дворцы Кносса и Фэста – мир чудес, не меньший Египта, Вавилона и Греции.
Вот пример того, как на критической веялке отлетающая шелуха мифа обнажает зерно истории.
XX
Мы также знаем или начинаем узнавать, что не только у Египта и Греции, но и у Шумеро-Аккада, Элама, Вавилона, Ханаана, Хеттеи, – может быть, у всех древних культур – корень один, – белый, радужно в разных средах преломляемый луч одного солнца; все они восходят из-за горизонта истории, как бы внезапно готовые, каждая – в полном круге своем, подобном кругу восходящего светила.
Где же источник общего света? Этого мы не знаем: может быть, знает Платон, но опускает покров над этою слишком святою и страшною тайною: солнце Атлантиды, зашедшее в бездны Атлантики, – свет всего человечества.