В сияющий эдем отворенная дверь.
Весь пыл души моей истратил я на грезы,
Когда настанет жизнь, мне нечем будет жить.
Я пролил над мечтой восторженные слезы,
Когда придет любовь, не хватит сил любить!
1886
«Когда безмолвные светила над землей…»
Когда безмолвные светила над землей
Медлительно плывут в таинственной лазури,
То умолкает скорбь в душе моей больной,
Как утихающий раскат далекой бури...
Плывут безмолвные светила над землей,
И небо – саркофаг с потухшими мирами,
Сиянье тихих звезд и голубая даль —
Печалью дышит все... Могучими волнами
И у меня в груди встает твоя печаль,
Огромный саркофаг с потухшими мирами!
Одним мучительным вопросом: для чего?
Вселенная полна, как роковым сознаньем
Глубокой пустоты, бесцельности всего,
И кажется, мы с ней больны одним страданьем.
Вселенная полна вопросом: для чего?
И тонут каплею в безбрежном океане
Земные горести с их мелкой суетой
Там где-то далеко, в лазуревом тумане
И в необъятности печали мировой, —
Ничтожной каплею – в безбрежном океане.
1886
Солнце
мексиканское предание
В дни былые солнце греть устало:
Без лучей, без жизни и тепла
В небесах, как труп, оно лежало;
И покрыла мир ночная мгла.
В темноте рыбак не видел сети,
Зверолов капканы потерял,
Люди в страхе плакали, как дети,
И повсюду голод наступал.
Но герой Тонати златокудрый
Мир спасти от гибели хотел
И на край земли – спокойный, мудрый —
Он пошел в неведомый предел.
Наклонясь к обрывистому краю,
Он воскликнул, бездну увидав:
«Я за вас, о люди, умираю!..»
И вперед он кинулся стремглав.
Но порыв любви непобедимой
Спас его, и, хаосом объят,
Как алмаз, прошел он невредимо
Чрез огонь и смерть, и самый ад.
И для мира, новое светило,
Он блеснул, как молния в ночи,
Он дышал божественною силой,
Рассыпал победные лучи.
Солнце, солнце!.. весь преображенный,
То герой на небо восходил:
Темный мир, страданьем утомленный,
Он любовью кротко озарил.
1886
«Часовой на посту должен твердо стоять…»
Часовой на посту должен твердо стоять:
У тебя молодые здоровые руки,
Ты не вправе на мир и на Бога роптать, —
Ты рожден для труда, не для призрачной муки.
Надоели нам вечные стоны твои;
Постыдись! Неужель ты умеешь, как дева, 
