Дмитрий Мельников – Солнечное затмение (страница 16)

Я подал кружку и второй незнакомец налил мне ароматнейший малиновый чай.

Пока чай заваривался, я решил покурить и невольно вспомнилось, как я вот так же, но в более позднюю осень, в Набережных Челнах, ездил с друзьями на рыбалку. Я ведь совершенно эту рыбалку не любил, но в компании двух взрослых мужиков и десяти-двенадцати пацанов мне было просто интересно вырваться из дома, испытать некоторые трудности с ночлегом в промозглую погоду, когда приходилось спать на голой земле, в которую прикопали тлеющие от костра угли. Но тогда мы даже пили водку! Когда это было? Пять? Пять или шесть лет назад? Нет, пять, это был сентябрь или октябрь девяносто четвёртого, я уже тогда учился в СПТУ. А сейчас я тоже вырвался из дома и пью не водку, а чай, но ведь какой прекрасный! Невольно вспоминается армейский стишок: «Водку мы теперь не пьём, шашлыки не кушаем. Кружку чая долбанём и комбата слушаем!». Сейчас слушали не комбата, а одного из этих странных незнакомцев, первого из них. Как бишь зовут его? Забыл. Что он говорит? Что-то рассказывает о параде планет, ну так вот же, я их и вижу! Я уже плохо понимаю, что он говорит, но вижу, как планеты одна за одной накатываются на меня, какое-то между ними небольшое расстояние, а сам я лечу навстречу им и лавирую, лавирую между ними и нет уже никаких голосов, есть только я и этот красивый пугающий космос. Небесные тела сменяют друг друга с калейдоскопической быстротой, само же пространство ярко-оранжевое и очень красивое, не похожее на страшный и далёкий космос – неужели там так светло? С невероятной скоростью я лечу и лечу вперёд, навстречу Солнцу, и вот оно уже стало жечь сильнее и сильнее, становясь нестерпимым, всё моё тело кажется раскалённым и уже нет сил дышать, «зачем же я лечу туда?», подумал я, но вот откуда-то сверху, из глубины пространства, стали доноситься голоса и я подумал, что не всё ещё потеряно. Голоса становились громче, отчётливее, где-то даже слышались смешки и прибаутки.

– Фил, вставай, в шашлык скоро превратишься! – выдернул меня из забытья наводчик-оператор нашей третьей боевой машины Глеб Савчук, он был явно в приподнятом настроении. – Ну вот, новый бушлат спалил! Ха-ха, Санёк его только сегодня достал.

Я вскочил и увидел, что во сне подполз близко к костру и полы бушлата начали тлеть, источая угарный газ, не дававший мне дышать. Быстро стянул его и тлеющими его местами стал тереть о землю, прижимать к ней, сокрушаясь мысленно, как я мог так облажаться. Глеб Савчук и Андрей Рембовский по прозвищу Рэмбо, который на Рэмбо совершенно не был похож, заступили во вторую смену патруля и в первую очередь, конечно же, подошли на огонёк. Незнакомцев не было, а кроме меня у костра спали только Слава Мохов и Илья Лавров. Савчук посмеивался, а Рембовский разбудил остальных у костра, и мы пошли спать.

XVI

– Фил, вставай! – кто-то сжал моё плечо – оказалось – Саша Бодров. – Наша смена!

– Почему ты? – успел я сообразить. – Я же с Панчишиным должен быть.

– Мне не спится, – ответил он. – Хочу подежурить, Сане уже сказал. Валиев, надеюсь, не узнает, да и не думаю, что будет сильно против.

Как же быстро прошли два часа сна! Не успел я заснуть, как вновь пришлось вставать, всё как в первый год службы в период хронического недосыпа и недоедания. Со стороны въезда в долину не было ни видно, ни слышно новых машин – видимо, колонна уже полностью прибыла. Мы шли в сторону обрыва, за которым начинались Карамахи, и видели уже силуэты располагавшихся там самоходных артиллерийских установок.

– Представляешь, Филипп, – заметил Саша. – Мы с тобою с того дня в патруле так и не разговаривали.

– Да, я помню, недели три прошло уже, – ответил я. – Интересно, что ничем серьёзным не занимались, а всё времени нет, чтобы просто поговорить.

Мы подошли к краю обрыва, на линию самоходных артиллерийских установок, ничего не разглядели в кромешной тьме впереди, в селе, и уже повернули назад, как вдруг одна из ближайших к нам машин изверглась ужасающим грохотом – выстрел был таким неожиданным, таким сильным и громким, что, казалось, барабанные перепонки в ушах лопнули как раздутые воздушные шары. Сама же машина подскочила на месте так, что земля вокруг неё содрогнулась и дрожь эту мы прочувствовали на себе. Инстинктивно мы отбежали от неё метров на двадцать, после чего уже появилась возможность хоть что-то соображать. Это был осветительный снаряд, который не слишком высоко в небе зажёг свечу, медленно опускавшуюся прямо в лежавшее под нами село. Вокруг стало светло, только свет был не бледно-голубой, как при полной Луне, а жёлтый, как ночное городское освещение. Только сейчас мы заметили, что артиллерийская установка, рядом с которой мы стояли, задрала свою пушку почти перпендикулярно земле. Голова ещё гудела, как раздался новый выстрел, а за ним ещё один, и ещё, и ещё. В тусклом жёлтом свете начался обстрел тёмного, кажущегося заброшенным, населённого пункта. Но там определённо кто-то есть. Кто-то из тех, кто месяц назад напал на Ботлих, кто заставил бежать отсюда местных жителей, кто взрывает людей в Буйнакске.

На новом месте наш лагерь сформировался несколько иначе. Если в Пластилиновой долине все подразделения были одно с другим рядом, то здесь расставились обособленно. Палатка нашего разведывательного подразделения расположена ближе всех к полю и к огромной исполинской горе сзади нас, палатки артиллеристов были справа поодаль, но их самоходные установки стоят как раз напротив села и уже вовсю обстреливают его. Наша долина, та её часть над селом Карамахи, была небольшой, однако даже наши восемьсот человек и более ста единиц техники буквально растворились в ней. Мы ходили от расположения к расположению и видели, что все уже разложились и спят. Хотя кое-кто выбегал от звуков выстрелов и, узнав, в чём дело, возвращался обратно.

– Вот дают, черти! – прокряхтел Саша. – Всё, началось?

Я оставил его вопрос без ответа, потому что и не знал, что ответить, да и после таких звуковых ударов соображать было трудно.

– Что, бушлат спалил Ливанову? – спросил Саня через некоторое время – он, видимо, лучше меня адаптировался к выстрелам пушек.

– Угу, – ответил я. – А то не видел? А откуда у него, кстати, бушлат? Здесь же вообще никого не было, кроме тех троих. Откуда он его взял, да ещё и «песочку»?

– Да он его не здесь взял, а в Пластилиновой долине, в пехоте у кого-то то ли взял просто, то ли выменял на что-то – не знаю. Расстроится сейчас.

– Угу, – вздохнул я. – Но я ведь не нарочно, сам не знаю, как вырубился. Наверное, под ваши разговоры об астрологии и астрономии. Кстати, когда ушли эти незнакомцы? Я уже спал.

– Какие незнакомцы? – удивлённо спросил Саша.

Теперь настал мой черёд удивиться.

– Ну как, какие? – через несколько секунд ответил я, – Те трое незнакомцев, которые картошку пекли в цинке. Ты с ними зарубился в споре об астрологии и что-то доказывал одному из них, самому большому. Как его…? Веня его зовут! Ты что, не помнишь?

– Нет, – откровенно ответил мой товарищ. – Картошку ел, помню, но, честно говоря, не помню сейчас, кто её готовил, потом заснул.

– Саня, тебе что, выстрелом память отшибло? – изумился я ещё больше. – Как можно этого не помнить?

– Наверное, просто потому, что этого не было, – в его голосе почувствовалось раздражение. – А ты так больше не разговаривай со мной.

– Бред какой-то, – проворчал я и пошёл дальше.

Мы так и шли: тихо и молча. Подошли к дороге, по которой приехали сюда, слева от нас, по памяти помню, был обрыв – надо быть осторожнее.

– Саня, ну вот, смотри, – спросил я снова своего товарища. – Ты Лев по гороскопу?

– Да, – ответил он.

– А подруга твоя – твоя «мадам», как ты говоришь, – Стрелец?

– Да, – он как будто не понимал хода моих мыслей.

– Так откуда я знаю это?

– Да очень просто, – парировал он. – У тебя день рождения двадцать седьмого июля, у меня – двадцать восьмого. Мы в ротной стенгазете висели рядом.

– Ну а про подругу я откуда могу знать? – не унимался я, – Я даже не знаю, как её зовут, да и зачем мне это, собственно? Как я могу знать, кто она по гороскопу?

– Ну не знаю… я разве тебе не говорил?

– Нет, не говорил, Саня!

– Слушай, Фил! – недовольно сказал Саша. – Тебе чего от меня надо?

– Да ничего не надо, я просто хочу удостовериться, что у костра мы были не одни! – довольно возбуждённо сказал я. – Что мне это не приснилось и не привиделось.

Он ничего не ответил, и мы просто продолжили наш путь. Удивительно было то, что сюда, в условия, видимо, среднегорья или даже высокогорья, марш нашей колонны из Пластилиновой долины занял меньше времени, чем от равнинного Каспийска в Пластилиновую долину, что, вероятно, свидетельствовало о повышении боевой дисциплины.

Когда мы ложились спать, артиллерийские пушки продолжали изрыгать из себя снаряды в сторону невидимого в темноте села, и снаряды через несколько секунд разрывались где-то там, внизу. Как спать-то при таком грохоте? Разве что украдкой, по чуть-чуть, между залпами. Потом ещё чуть-чуть. И ещё. Потом почему-то залпы стали тише. И ещё тише. И ещё…

XVII

Утро следующего дня выдалось пасмурным, промозглым и зарядка стала просто в радость. Автоматы оставили в палатке под охраной Шварцмана, в адрес которого, конечно же, всегда летели шуточки, вроде «не погни, когда будешь дрова колоть» или «только дрова руби не моим автоматом». В мой же адрес от Саши Ливанова летели гневные реплики, наподобие «вырубился, как чурбан» и «отдашь свой бушлат», когда выдадут. На моё замечание о том, что если я ему в будущем отдам свой бушлат, то у него будет уже три бушлата: сожжённый, мой и тот, который ему тоже выдадут, и это, наверное, будет несправедливо, Саша предпочёл не отвечать. А после того, как Игорь Авдеев, механик-водитель нашей третьей машины, заметил Саше, что «как пришёл легко этот бушлат – так и ушёл легко», моя совесть немного успокоилась.