Дмитрий Медведев – Уинстон Черчилль. Последний титан (страница 84)

Для того чтобы заинтересовать американцев перспективами кооперации, Черчилль указал на наличие общей внешней угрозы, противостоять которой мог исключительно братский союз двух англоязычных стран. В качестве такой угрозы – свободе, демократии и безопасности, он выбрал СССР – государство, с которым его страна вместе сражалась четыре долгих года против нацистской Германии. Заявив, что многие страны Центральной и Восточной Европы «подвергаются все более ощутимому контролю, а нередко и прямому давлению со стороны Москвы», он произнес в Фултоне эпохальные слова: «Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике, на Европу опустился железный занавес». Черчилль использовал до этого выражение «железный занавес» несколько раз: в телеграммах Трумэну от 12 мая и 4 июня 1945 года, затем во время дискуссий в Палате общин 16 августа и в письме супруге 24 сентября того же года. Считается, что он позаимствовал его из статьи Йозефа Геббельса (1897–1945), опубликованной в феврале 1945 года в номере газеты Das Reich. Но есть и другие первоисточники. Одним из первых это словосочетание при описании политических реалий употребил Василий Васильевич Розанов (1856–1919) в своей последней работе «Апокалипсис нашего времени» (1918–1919). Европейцев с этим выражением познакомила социалистка Этель Сноуден (1881–1951) в своей книге «Через большевистскую Россию» (1920). В 1924 году британский посол в Берлине Эдгар Винсент 1-й барон Д’Абернон (1857–1941) использовал аналогичную идиому для обозначения присутствия французских войск в Рурской области, назвав последнюю «железным занавесом между сценой и зрителями». Из того, что могло привлечь внимание Черчилля, выделяется роман Герберта Уэллса «Пища богов» (1904), где знакомое выражение употребляется дважды. Сам Черчилль, когда его спросили, какой первоисточник использовал он, ответил, что «не слышал это выражение раньше, хотя, как и все, был знаком с “железным занавесом”, который опускается» на сцену во время пожара. Именно в этом контексте он и употребил этот термин из театрального мира, пытаясь остановить распространение пожара коммунистической тирании{387}.

Выступление Черчилля в Фултоне вызвало ожидаемую негативную реакцию в СССР и неожиданную аналогичную реакцию в США и Великобритании. Пресса осудила британского политика за распространение «отравляющих доктрин» и стремление «обеспечить посредством оружия мировое господство США и Британской империи», а также не поддержала его идею братского союза, заявив, что «Соединенные Штаты не хотят никакого союза и всего того, что связано с любым союзом с какой-либо страной». Помимо журналистов от британского политика также открестились президент США, который заявил во время поспешно организованной пресс-конференции, что не знал заранее о содержании речи, а также британский премьер-министр и глава Форин-офиса. Они предпочли отрицать выдачу «разрешения британского правительства», утверждая о незнании намерений экс-премьера, а также об отсутствии желания «высказывать какое-либо мнение о выступлении, которое имело место в другой стране и осуществлялось частным лицом»{388}.

Черчилль действительно не посвящал британское руководство в детали предстоящего выступления, но общий посыл Эттли знал и одобрял. «Я уверен, ваша речь в Фултоне будет полезна», – сказал он в феврале после того, как автор рассказал ему основные тезисы и выводы. Более того, в условиях ограничений международных перелетов в 1945–1946 годах, без согласия Эттли Черчилль не то, что выступить, но не смог бы даже взлететь с британского аэродрома в направлении США. Поддержка на государственном уровне также была оказана экс-премьеру принимающей стороной. Причем по высшему разряду. Во время пребывания Черчилля в США, которое продлилось два с половиной месяца, Трумэн предоставил для путешествия по стране последнюю марку «кадиллака» с персональным шофером, устроил вечеринку на своей яхте, а для доставки и отправки корреспонденции экс-премьера использовал личного пилота. Когда же Черчилль направился на Кубу, в его распоряжение был выделен борт номер один. Президент даже готов был предоставить самолет из состава ВВС США для путешествия почетного гостя в Тринидад и Бразилию, если бы эти вояжи не отменились из-за проблем британца со здоровьем. Когда по своей привычке Черчилль в последний момент изменил планы и отправился из Вашингтона в Фултон не на самолете, а на поезде, Трумэн пересмотрел свое рабочее расписание и выделил два дополнительных дня на возвращение из Миссури. Во время совместной поездки в Фултон Черчилль показал президенту последнюю редакцию текста выступления, а до этого они предметно обсуждали предстоящее действо 10 февраля в течение полутора часов. Президент нашел речь «восхитительной», заметив, что «хотя она и наделает много шума, результаты будут положительными»{389}.

Подобные знаки внимания объяснялись не только пиететом перед личностью военного премьера. Американское руководство вело свою игру, в которой британскому политику отводилась важная роль. В США еще во второй половине 1945 года были разработаны стратегические документы, в которых Советский Союз признавался основной угрозой и обосновывалось применение против него атомного оружия. Также был разработан первый план ведения ядерной войны с указанием 17 советских городов и объектов Транссибирской магистрали, по которым атомный удар должен быть нанесен в первую очередь[36]. От военных не отставали и дипломаты. 15 февраля 1946 года госсекретарь Джеймс Бирнс (1882–1972) обвинил Москву в нарушении Потсдамских договоренностей относительно распространения деятельности Контрольного совета союзников на Болгарию, Румынию и Венгрию. Через неделю глава Госдепа предложил оказать помощь правительству Ирана в переговорах с СССР относительно северных территорий. 22 февраля 1946 года из посольства США в Москве советник Джордж Кеннан (1904–2005) отправил знаменитую «длинную телеграмму» объемом 8 тыс. слов, в которой доказывал невозможность сотрудничества с СССР и обосновывал политику сдерживания. 5 марта – в день выступления Черчилля в Фултоне – Бирнс дал указание Кеннану запросить у советского правительства (согласно Ялтинским договоренностям) копии всех договоров с восточно-европейскими странами, а также направил протест Молотову в связи с экономическими требованиями СССР к Китаю. Одновременно было обнародовано заявление, что полномочия командующего оккупационными войсками союзников в Японии генерала армии Дугласа Макартура (1880–1964) распространяются на все территории размещения японских войск, в том числе и на находящуюся под контролем СССР Маньчжурию. И наконец, все в тот же день – 5 марта – Бирнс направил в Москву протест относительно иранской проблемы с требованием незамедлительного вывода советских войск с северных территорий согласно англо-советскому соглашению{390}.

США намного быстрее и тверже ослабевшей Великобритании определили расстановку сил в послевоенном мире, свое место под солнцем и главного стратегического противника. А что до Черчилля, то его появление в Фултоне сыграло им на руку. В глазах общественности он придал легитимность антисоветской политике США. Официально дистанцировавшись от его заявлений, Вашингтон в действительности крепко ухватился за обнародованные тезисы. С братского союза англоязычных стран центр тяжести был смещен в сторону конфронтации с СССР, а мирные посылы, отраженные в том числе в названии речи, вообще остались без внимания. Увидев искажения в трактовках, Черчилль попытался дополнительно объяснить свою позицию. Выступая 15 марта на торжественном приеме, который был организован в его честь мэром и городскими властями Нью-Йорка в отеле Waldorf Astoria, он постарался смягчить свои заявления. В частности, он отметил, что не считает войну неизбежной и не просил о создании англо-американского альянса. Относительно СССР он сказал, что «не верит, будто руководство России хочет в настоящее время войны» и «никому не позволит делать заявления, которые могли бы ослабить» его «уважение и восхищение перед русским народом, а также принизить» его «горячее желание, чтобы Россия была безопасной и процветающей, чтобы эта страна заняла почетное место в авангарде мировой организации». Черчилль также напомнил собравшимся, какие «чудовищные потери понесла Россия после гитлеровского вторжения и как она выжила и с триумфом оправилась от ран, которые превосходили всё, когда-либо выпадавшее на долю других государств», и сообщил об «абсолютной готовности работать с русскими на честных и справедливых условиях»{391}.

Сильный акцент на Советской России красноречиво говорил о сложном пересечении американской и советской тем в идейной ойкумене британского политика. Поэтому для описания полной картины и понимания в целом внешнеполитических взглядов Черчилля после окончания войны необходимо сказать несколько слов о его отношении к СССР, которое отличалось продолжительностью, сложностью и неравномерностью. Больше сорока лет он был ярым и последовательным противником социализма, а также активным сторонником интервенции. Но так сложилось, что с появлением нацизма Черчилль стал одним из немногих британских политиков, кто во второй половине 1930-х годов выступил за объединение сил с СССР и в годы войны был союзником Москвы. Благодаря нечеловеческим усилиям Красная армия смогла переломить ход сражений и, «оттолкнувшись ногой от Урала», устремилась на запад. С каждой новой победой над вермахтом не только освобождались захваченные территории, но и усиливались позиции советского руководства за столом переговоров. Черчилль решил перехватить дипломатическую инициативу и в целях «навязывания воли Соединенных Штатов и Британской империи» поручил в апреле 1945 года Комитету объединенного планирования (Объединенному штабу планирования) разработать план экстренной военной операции против СССР. 22 мая документ, описывающий операцию с кодовым названием «Немыслимое» (Unthinkable), был представлен премьер-министру. Штабисты пришли к заключению, что достижение поставленной цели возможно только после «поражения России в тотальной войне», при этом сам результат тотальной войны оценивался как «непредсказуемый», а достижение победы относилось к «задаче очень продолжительного времени». Даже привлечение немецких войск и вооружений – безумная идея, берущая истоки в событиях 25-летней давности, – не позволяла англо-американцам добиться существенных преимуществ.