Дмитрий Медведев – Уинстон Черчилль. Последний титан (страница 81)

Несмотря на плохое самочувствие и осознание надвигающегося периода бессилия, Черчилль не собирался отступать и уж тем более уходить. Он решил использовать собственную харизму и наработанный за годы премьерства внешнеполитический капитал для сохранения роли своей страны в мире. Большую часть второй половины 1944 года он провел в разъездах, переговорах и конференциях. «Я перемещался от двора ко двору, как бродячий менестрель, всегда с одной и той же песней или с набором одинаковых песен», – говорил он о своих поездках{368}. В сентябре прошла вторая Квебекская конференция – кодовое название «Восьмиугольник» (Octagon), в октябре он посетил конференцию в Москве – кодовое название конференции «Толстой» (Tolstoy). В процессе обсуждений послевоенного влияния в Балканском регионе Черчилль взял листок бумаги и карандашом написал на нем:

Румыния: Россия – 90 %. Другие – 10 %.

Греция: Великобритания (в согласии с США) – 90 %. Россия – 10 %.

Югославия: – 50:50 %.

Венгрия: – 50:50 %.

Болгария: Россия – 75 %. Другие – 25 %.

Закончив, он передал листок Сталину, который взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его.

– Не покажется ли несколько циничным, что мы решили эти вопросы, имеющие жизненно важное значение для миллионов людей, как бы экспромтом? – произнес Черчилль. – Давайте сожжем эту бумагу.

– Нет, оставьте ее себе, – ответил Сталин.

«Мы сделали это, Чарльз, всего за несколько минут, – скажет Черчилль своему врачу. – Видишь, люди наверху могут делать такое, что другим неподвластно». В этом эпизоде примечательным было не только поведение Черчилля, предложившего подобный экспромт, но и согласие Сталина принять в нем участие. Наш герой высоко ценил эту готовность главы СССР отступить от протокола, отказаться от официальных условностей и предпочесть ведение прямых бесед, лишний раз подтверждая его убеждение в том, что Сталин именно тот человек, с которым можно иметь дело. В своих мемуарах он привел несколько писем, которые были им подготовлены во время совещаний в Москве и в которых подчеркивалась «атмосфера необычайной доброжелательности» (послание Рузвельту), а также «обстановка чрезвычайной дружественности» (телеграмма Гопкинсу). В личных комментариях он указывает, что эти беседы проходили с «такой непринужденностью, свободой и сердечностью, каких еще никогда не удавалось добиться в отношениях между нашими странами». Он признается, что «Сталин несколько раз говорил о личном уважении» к нему и он уверен, что глава СССР «говорил искренне»{369}.

В ноябре Черчилль направился в Париж, в котором последний раз был в июне 1940 года. Вместе с де Голлем он принял участие в торжественной церемонии возложения венков к Могиле Неизвестного Солдата у Триумфальной арки. Информируя Рузвельта о своем посещении столицы Франции, британский премьер не без удовлетворения констатировал, что ему удалось наладить дружеские отношения с де Голлем, «не переодевшись при этом во французские цвета». Выстраивание отношений с руководителями других государств и сложные хитросплетения международной политики все больше занимали время Черчилля в эти годы. Иногда он принимал участие в выработке решений, иногда просто давал свои комментарии, которые являлись красноречивым выражением его политических взглядов. Так, например, в декабре во время обсуждений в Палате общин противостояния британских военных и греческих коммунистов Черчилль заявил, что «демократия не шлюха, чтобы ее подбирал на улице человек с автоматом». По его словам, «последнее, что имеет отношение к демократии, это закон толпы, вооруженные банды, захватывающие полицейские участки и государственные учреждения, мечтающие насадить тоталитаризм и заявляющие, как сейчас, что придя к власти, будут убивать всех, кто их политически не устраивает»{370}.

Нивелируемые в 1941–1944 годах борьбой с общим врагом расхождения между союзниками в реализации своих политических амбиций стали все более явно проявляться в конце войны, очерчивая контуры будущего латентного противостояния. К Черчиллю стала возвращаться его ненависть к коммунизму, притупившаяся на время вынужденного сотрудничества. В начале 1945 года он пожаловался Колвиллу на свое бессилие остановить «большевизацию Балкан» и стал убеждать членов Объединенного комитета начальников штабов в необходимости «занять максимум территории Австрии, поскольку нежелательно, чтобы русские заняли больше Западной Европы, чем необходимо». «Единственное, что объединяет победителей, – их общая ненависть», – констатировал Черчилль во время общения с Иденом{371}.

Но общая ненависть к Германии начала спадать и на поверхности появились другие проблемы, требующие решения. В начале февраля «Большая тройка» собралась в Ялте, в Крыму для поиска компромисса – кодовое название «Аргонавт-Магнето» (Argonaut-Magneto). Помимо согласования механизма обеспечения коллективной безопасности и создания ООН одной из основных тем стало построение биполярного мира с разделением сфер влияния между западными демократиями и восточным коммунистическим блоком. В рамках этой темы наиболее остро встал вопрос послевоенного будущего Польши. Для Черчилля и Сталина судьба Польши превратилась в серьезный камень преткновения. Черчилль понимал, что за последние 30 лет Россия трижды подвергалась нападению с запада с проходом вражеских войск через территорию Польши, поэтому для Сталина было принципиально важно отодвинуть польскую границу с СССР как можно дальше на запад. В этом отношении британский премьер поддерживал инициативу оставить границу по линии Керзона, которая была определена в 1920 году. Но Черчилль, страна которого вступила в войну из-за нападения Германии на Польшу и в которой нашло убежище ее правительство в изгнании, не мог позволить себе признать верховенство в Польше коммунистов. Было решено провести там всеобщие выборы. По возвращении в Лондон Черчилль подвергнется критике за согласие с такой формулировкой: многие консерваторы считали, что Сталин проводить свободные выборы не станет. «Сначала нужно отведать пудинг, прежде чем судить о нем», – парировал Черчилль, признавшись также премьер-министру Новой Зеландии Питеру Фрейзеру (1884–1950), что «несмотря на свои антикоммунистические убеждения, я питаю большие надежды, что Россия или, по крайней мере Сталин, желает действовать в гармонии с западными демократиями»{372}. Но Сталин не торопился с проведением выборов, готовя почву для победы просоветских кандидатов, что в мае вызвало нарекания со стороны Черчилля и обвинения в нарушении ялтинских договоренностей. Парламентские выборы в Польше пройдут в январе 1947 года и зафиксируют поражение антикоммунистических сил…

По мере обсуждения и формирования послевоенного мироустройства война в Европе подходила к концу. 30 апреля фюрер покончил жизнь самоубийством, что было ожидаемо. В том же месяце произошла еще одна смерть, которая стала для многих неожиданностью. 12 апреля от кровоизлияния в мозг скоропостижно скончался Франклин Делано Рузвельт. Новым президентом США автоматически стал вице-президент Гарри С. Трумэн (1884–1972). «Если бы Рузвельт не скончался и пребывал бы в хорошем здравии, президент смог бы вовремя увидеть красный свет, требующий пересмотра американской политики: в конце концов, Трумэн был всего лишь новичком, приведенным в замешательство потоком событий и возложенной на него ответственностью, которую он никогда не ожидал», – скажет Черчилль Колвиллу в 1953 году. Первоначально он хотел принять участие в церемонии похорон, однако затем передумал, сославшись на неотложные дела и просьбы друзей не покидать пределы страны в столь напряженный период. Впоследствии он назвал свое решение отменить поездку в США и несостоявшуюся из-за этого встречу с новым президентом самой крупной ошибкой за годы войны. «В течение следующих трех месяцев были приняты важные и ужасные решения, и у меня было такое чувство, что они принимались человеком, которого я не знаю», – объяснял Черчилль{373}.

Война в Европе завершилась в мае 1945 года с подписанием Актов о безоговорочной капитуляции Германии. Выступая перед восторженной толпой лондонцев, Черчилль произнес: «Это ваша победа». В ответ донесся рев толпы: «Нет, твоя!»{374}.

В то время как одни наслаждались майским ароматом победы, Черчилль был озадачен решением нависших послевоенных проблем. В июле в Потсдаме начала работу третья конференция «Большой тройки» – кодовое название «Терминал» (Terminal). В перерыве между заседаниями Черчилль имел встречу с военным министром США Генри Стимсоном, во время которой тот положил перед ним записку со следующей надписью: «Младенцы благополучно родились». Черчилль выразил недоумение, что это значит. «Это означает, – пояснил Стимсон, – что испытания в пустыне Нью-Мексико прошли успешно. Атомная бомба создана». Идея создания нового вида оружия привлекла внимание Черчилля еще в 1920-е годы, когда в своей статье «Следует ли нам всем совершить самоубийство?» он задался вопросом: «Не существует ли несравненно более действенных способов использования энергии взрыва, нежели те, что были открыты до сих пор?» Черчилль указал на возможность создания «бомбы величиной не больше апельсина, которая обладала бы таинственной способностью уничтожать сразу целые кварталы или сосредоточивала бы в себе разрушительную силу тысяч тонн пороха, так чтобы одним ударом сметать целые селения». В 1926 году профессор Линдеман познакомил своего друга с одной работой, посвященной квантовой теории. Название книги не сохранилось, но доподлинно известно, что она вызвала интерес у политика, который не только ее проштудировал, но и кратко изложил своими словами основные положения этой непростой для понимания темы. Несмотря на первоначальный интерес к атомной сфере, во время войны британский премьер скептично оценивал успех создания новой бомбы. Хотя не без влияния своего советника Линдемана он согласился выделить необходимые ресурсы для начала исследований, а после того, как наработки были переданы в США, несколько раз обсуждал вопросы взаимного сотрудничества в атомном проекте с Рузвельтом, в целом он не проявлял большого интереса к этой теме. На что даже куратор проекта с британской стороны Джон Андерсон (1882–1958) жаловался в марте 1945 года Нильсу Бору (1885–1962): проблема с Черчиллем заключается в том, что его «ум далек от науки и ему трудно обозреть этот проект в должной перспективе». Ограничение Черчилля проявилось в том, что на тот момент он не понимал до конца возможностей и опасностей атомной бомбы, воспринимая ее как просто более мощное оружие. Отчасти именно поэтому он поддержал решение Трумэна о бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. Должно было пройти время, прежде чем Черчилль изменил свое мнение. А пока 25 июля он был вынужден прервать свое участие в Потсдамской конференции и вернуться в Лондон, где на следующий день должны были объявить результаты прошедших накануне всеобщих выборов. Результат удивит Черчилля и откроет в его жизни новую главу{375}.