Дмитрий Медведев – На берегах Южного Буга. Подвиг винницкого подполья (страница 7)

Ляля благодарно посмотрела на него.

– У меня только нет уверенности, – продолжал Игорь, – что ты вполне представляешь себе, как нужно держаться и как работать…

– Из чего ты это заключаешь? – обиделась Ляля.

– Из нашего первого разговора. Он не давал тебе никаких оснований для такой откровенности. Ты давно не видела меня, ничего обо мне не знала, да и теперь не знаешь, как же ты могла так слепо довериться мне при первой же встрече?

– Но ведь я не ошиблась?!

– Нет, не ошиблась. Но в другой раз, при другой подобной встрече, можешь и ошибиться, а эта ошибка дорого обойдется…

– А почему же ты сейчас не боишься говорить со мной напрямик? Ведь и ты обо мне ничего не знаешь.

– Во-первых, я тебе ничего еще не сказал, а во-вторых, я уже знаю о тебе все, что мне нужно.

– Справки наводил? – улыбнулась Ляля.

– Да, – спокойно отвечал Игорь.

– Ну и, надеюсь, теперь тебя ничего не смущает?

– Ничего. Если не считать некоторой неорганизованности, которая тебе, по-моему, свойственна. Люди, которых ты ищешь, считают, что только организованность может принести нам успех. Я надеюсь, что ты с ними согласишься.

– Но кто же эти люди? – снова не выдержала Ляля.

– Да они, видишь ли, не всегда хотят, чтобы знали их имена… Впрочем, двоих я могу тебе назвать. Себя и Ваню Бутенко. Ты с ним познакомишься.

– И что же вы делаете?

– У нас к тебе будет просьба, – сказал Игорь, не отвечая на ее вопрос. – Ты, кажется, неплохо чертила в школе. А нам тут как раз нужно скопировать несколько немецких печатей.

С этими словами он достал из кармана и передал ей листок синей бумаги – заполненный бланк биржи труда с печатью и подписью, которую ясно можно было прочитать.

– Хорошо, – сказала Ляля. – Когда это нужно?

– А сколько времени тебе понадобится?

– Ночь.

– Успеешь? – с некоторым удивлением спросил Игорь. – Ведь ты никогда этим не занималась. Работа адская. Требует терпения.

– Где я тебя завтра найду? – осведомилась Ляля, давая понять, что вопрос о сроках не требует обсуждения.

– Там же, где прошлый раз.

– Ты будешь один или с этим товарищем?

– А что?

– Ты ведь должен меня с ним познакомить.

Тут Игорь впервые улыбнулся. Это была понимающая, чуть снисходительная улыбка взрослого человека. «Ишь, не терпится! Все ей сразу и подай!» – говорила эта улыбка.

– Хорошо, – согласился он. – Договорились.

…Всю ночь, не отрываясь, просидела Ляля за столом. Игорь был прав: невероятного терпения требовала эта работа. Склонившись над столом так близко, что лицо почти касалось бумаги, осторожно, не дыша, она переводила тушью на кальку мельчайшие очертания печати. Изображение фашистского хищного орла со свастикой далось ей без особого труда, буквы же – то одна, то другая – получались неровные. И чем больше злилась Ляля, с чем большим остервенением рвала очередной испорченный листок и принималась за новый, тем хуже, как на грех, получался рисунок. В конце концов, она стала жалеть, что выбросила самый первый листок: он был, конечно, самый удачный… Наталия Степановна несколько раз просыпалась и, видя свет в комнате Ляли, окликала ее. «Я читаю, мамочка», – говорила Ляля. Так прошла ночь. На рассвете, уже совершенно выбившись из сил, она решила остановиться на одном из рисунков, который был, конечно, не совсем удачен и уже наверняка хуже того, первого, но что поделаешь…

Тщательно убрав со стола все следы своей работы, упрятав тушь, перья, бумагу за книги на этажерку, Ляля в изнеможении бросилась в постель, но тут оказалось, что не так-то просто заснуть после бессонной ночи. Сначала не давали спать мысли о том, как она встретится завтра – да уже, собственно, сегодня! – с Игорем и этим его товарищем, Ваней, как они примут ее работу, дадут ли, наконец, настоящее задание; потом никак не удавалось улечься удобно, а главное – проклятые немецкие печати все стояли перед глазами: вокруг орла, цепко зажавшего в клюве свастику, ходили, прыгали, прихрамывая и падая на бок, острые готические буквы.

Днем, в условленный час, она подошла к библиотеке имени Крупской на Депутатской улице. Игорь появился тотчас вслед за ней: он, очевидно, высматривал ее из подъезда или из окна библиотеки. Они пошли вдоль по улице, потом свернули куда-то во двор и вышли в узенький переулок, которого Ляля прежде не знала. Здесь только Игорь остановился.

– Готово?

Ляля вручила ему приготовленный сверток. Не разворачивая, Игорь сунул его в карман.

– Ты посмотри все же, – попросила Ляля. – Может, это все никуда не годится, я тогда переделаю.

Ей так не терпелось узнать результат!

– А что, по-твоему, не вышло? – насторожился Игорь. – Зачем же ты сдаешь, если так?

Появление худощавого невысокого юноши в сером грязноватом, не по росту широком плаще, без шапки, прервало их разговор. Это был Ваня Бутенко. Пышная светлая шевелюра делала его очень непохожим на Игоря, кроме того, в отличие от Игоря, он улыбался и, казалось, совсем не умел хмурить лоб. И в то же время что-то неуловимое очень сближало, прямо-таки роднило их. Скорее всего, то были глаза: одинаково голубые у обоих, хранившие одинаковое выражение какой-то испытующей иронии. Но насколько приветливее, по сравнению с Игорем, встретил Лялю его товарищ! Сразу же, с первых слов, он поинтересовался, как у нее с работой, и, узнав, что она до сих пор не устроилась, обещал свою помощь; потом он подробно расспросил ее о пребывании в плену, о режиме в лагере, о том, как удалось освободиться, и обнаружил при этом такое основательное знание дела, что Ляля сразу же решила: не иначе сам сидел в лагере. Она тут же, не удержавшись, высказала свою догадку вслух, и, к ее удивлению, Бутенко не стал отказываться и не промолчал в ответ, а прямо сказал, что да, действительно, был в плену и бежал из лагеря.

Так у них завязался достаточно прямой и откровенный разговор, в котором, вопреки ожиданию, охотно принял участие и Игорь. Условились, что Ляля и впредь будет заниматься немецкими печатями; ей тут же вручили новые образцы. Игорь зашел на минуту в ближайший подъезд и там, очевидно, взглянул мельком на Лялину работу; вернувшись, он сказал, что для первого раза неплохо, и обещал достать лупу: с ней дело пойдет лучше. Теперь Ляля узнала, зачем нужны все эти печати: с их помощью будут изготовляться документы, делаться отметки на паспортах, освобождающие советских людей от угона в Германию.

Прощаясь, Ваня Бутенко спросил, знает ли она, как «в случае чего» нужно себя вести. Ляля только хмыкнула в ответ: ее, видите ли, будут учить стойкости и выдержке!

– Ладно, ладно, – заулыбался Ваня, – это я так, для порядка. Ну, договаривайтесь, как найдете друг друга, – обратился он к Игорю, – а я пойду.

И исчез так же мгновенно, как и появился.

– Что, понравился? – спросил Игорь, заметив Лялин восторженный взгляд.

– И все у вас такие?

– Все такие.

– Но меня, конечно, ни с кем больше не познакомишь?

– Совершенно верно, – невозмутимо отвечал Игорь. – Вообще же встречаться будешь только со мной, причем каждый раз на новом месте… Ну, а что касается старика Кулягина, он будет знать тебя одну. Следующий раз получишь задание и для него. Как видишь, этот вопрос мы тоже решили.

– Кто это «мы»? Ты и Ваня?

– Нет, – коротко ответил Игорь, давая ей понять, что дальнейшие расспросы неуместны, и тут же заторопился куда-то.

Они условились о времени и месте следующей встречи, но на другой же день Игорь, вопреки договоренности, сам пришел к Ляле. Он не застал ее дома, подождал, побеседовал с Наталией Степановной, но о цели своего визита так ни слова и не сказал и на вопрос, что же передать Ляле, ответил ничего не значащим: «Передайте, пожалуйста, что я заходил». Ляля, впрочем, усмотрела в этих словах какое-то скрытое значение и тут же, не раздеваясь, умчалась к Игорю.

Теперь уж ей пришлось его дожидаться. Мать Игоря, Вера Ильинична, встретила Лялю как старую знакомую: оказывается, она много слышала о ней от сына. У них сразу же завязался живой разговор, легко переходивший с одной темы на другую: вспоминали хорошее прежнее время, говорили о страшной дороговизне, о том, как трудно стало с продуктами; обсуждали Лялины дела – как же ей все-таки устроиться на работу. И о чем бы ни шла речь, – Ляля это сразу приметила, – Вера Ильинична неизменно и, очевидно, непроизвольно говорила о сыне: а вот что сделал, или сказал, или подумал по этому поводу ее Гога. Сначала это показалось Ляле обычным выражением материнской любви, материнского, в чем-то слепого, восхищения сыном, но чем дальше, тем явственней раскрывалась в словах, даже в интонациях Веры Ильиничны какая-то другая черта, которая, очевидно, более всего и определяла ее отношение к Игорю. Это был безоговорочный авторитет сына в глазах матери, это было ее огромное уважение ко всем его мыслям и поступкам.

Ляля узнала, что с малых лет Игорь рос без отца, что уже подростком он понял свою обязанность помогать матери, быть для нее другом и опорой, а не обузой, и между ними установились отношения настоящего товарищества взрослых, хорошо понимающих друг друга людей. Как точно соответствовало все это тому представлению об Игоре, какое сложилось у Ляли еще со школьных времен! Не тут ли таилась разгадка его самостоятельности, замкнутости и упорства?

Ни разу за все время разговора они не коснулись теперешней жизни Игоря. Скорее всего, сама Вера Ильинична больше догадывалась, нежели знала о ней. Она проговорилась только, что в свое время, перед оккупацией, они с сыном должны были эвакуироваться, но в последний момент Игорь почему-то решил остаться. Ну что ж, ему виднее; в конце концов он прав: и здесь люди нужны!.. Эта деталь необычайно заинтриговала Лялю, и она едва удержалась от расспросов. Вот оно что!.. Значит, Игорь здесь не случайно, значит, ему кем-то что-то поручено!.. Кем? Что? Неужели она так и не узнает этого?!