Дмитрий Медведев – Это было под Ровно. Конец «осиного гнезда» (страница 78)

– Ферштее нихьтс12.

Гюберт поморщился и вновь спросил:

– По всей вероятности, вы офицер. Так?

– Да, и горжусь этим.

– Чин?

– Чины у вас, мы без них обходимся.

– Прошу прощения, – иронически заметил Гюберт. –

Звание?

– Лейтенант.

– Зачем пожаловали в наши края?

– Это не ваши, а наши края. Я могу вас опросить: зачем вы сюда пожаловали?

«Молодец! – отметил я про себя. – Герой!»

Я непреодолимо хотел чем-нибудь – жестом, кивком или движением глаз ободрить смелого советского воина, но об этом нечего было и думать. Я взглянул на Гюберта. В

его глазах мерцали злые огоньки, губы подрагивали. Но он невозмутимо, даже без угрозы, предупредил:

– Ничего, скажете, товарищ Проскуров.

– Закурить дайте! – неожиданно потребовал тот.

– Это дело другое, – произнес Гюберт. Он взял сигарету, раскурил ее и, подойдя к Проскурову, сунул горящим концом в рот.

Проскуров дернулся, облизал губы и сплюнул.

– Я презираю вас, слышите вы! – крикнул он в лицо

Гюберту. – Презираю! Не прикасайтесь ко мне! – И он

12 Не понимаю.

топнул ногой. – Вы способны издеваться над детьми и безоружными… Вы трус! Вы подлый трус! Развяжите мне руки, и я не посмотрю, что у вас пистолет. Я прыгну на вас и перегрызу вам горло! Я не боюсь вас!… И не скажу вам больше ни слова!

Все это он выпалил дрожавшим от ярости голосом.

Ярость была не только в голосе, но и в его глазах, в искаженном лице.

Гюберт повел плечом, отвернулся и сказал мне:

– Идите, господин Хомяков. Этого субъекта надо привести в чувство, успокоить. Тогда, я надеюсь, мы найдем общий язык.

– Попробуйте! – угрожающе проговорил Проскуров.

Я вышел подавленный. Хотелось уткнуться головой в подушку и плакать от сознания своего бессилия.

Но этим эпизодом мои испытания не кончились. Они только начались. Не прошло и получаса, как ко мне пожаловал Похитун. Без всяких предисловий он объявил:

– Гауптман распорядился поместить парашютиста

Проскурова на ночь в вашей комнате. На полу. Авось он что-нибудь выболтает. Постарайтесь разговорить его. Ему сейчас притащат матрац. В коридоре всю ночь будет сидеть автоматчик. Так что ничего страшного. Устраивает такая компания?

– Не особенно, – через силу ответил я.

– Ерунда! Плюйте на все и не вешайте нос! Часы его сочтены. Утром его прикончат. Гауптман не привык цацкаться… Желаю спокойной ночи и хороших сновидений. –

Похитун развязно поклонился, глупо осклабился и вышел.

«Этого еще не хватало!» – подумал я, не зная, куда себя деть и за что взяться. Мне предстояла страшная пытка.

Через короткое время солдат втащил в мою комнату набитый соломой матрац и бросил его на пол у окна. Вслед за этим комендант ввел связанного Проскурова, подвел его к матрацу и толкнул. Проскуров упал лицом вниз и страшно выругался.

Он лежал долго, молчал, тяжело вздыхая и исподлобья поглядывая на меня.

Я решил не гасить свет, разделся и лег. Я понимал игру

Гюберта: он, не брезгуя ничем, хочет лишний раз проверить меня. И вот нашел удачный предлог.

Я не мог поговорить по душам с Проскуровым, а как страстно хотелось. Ведь это была его последняя ночь!

Где-то там, на нашей стороне, конечно, есть у него отец, мать, может быть, братья, сестры, жена… Кто им поведает о трагической гибели сына, брата, мужа? А я был бессилен помочь. Меня, конечно, подслушивали. Раух, наверное, уже сидит у своих часов и ждет не дождется услышать мой голос.

О сне нечего было и думать. Как можно заснуть, когда чуть не рядом с тобой лежит твой товарищ, жизнь которого окончится с восходом солнца, когда ты слышишь его прерывистое дыхание, видишь его бледное лицо.

Мне хотелось биться головой о стену…

Проскуров перевалился на бок, и я поймал на себе его стерегущий взгляд.

– Как вас именовать: господин или товарищ? – спросил он громко.

У меня застучало в висках.

– Это не имеет значения, – ответил я.

– Вы русский или только владеете русской речью?

На такой вопрос я без опаски мог ответить прямо:

– Я русский.

– И вы не связаны?

– Как видите.

– Почему?

Я промолчал. Продолжать такой разговор было хуже пытки огнем и каленым железом.

– Вы живете какой-нибудь идеей или так… вообще? –

спросил Проскуров.

– Каждый живет своей идеей, – ответил я и закрыл глаза, делая вид, что хочу спать.

Но Проскуров не унимался: ему нечего было терять, участь его была решена.

– Что вы здесь делаете?

Я промолчал.

– За сколько сребреников продал свою душу, Иуда?

Я не ответил.

– Сволочь! – выругался Проскуров. – Этот капитан хвастает, что у него даже мертвые разговаривают. Посмотрим! Я плюну перед смертью в его рожу…

Ночь превратилась в кошмар. Мгновениями я, кажется, забывался, но это было мучительное забытье. Думы терзали меня, взвинчивали нервы, я был на грани психоза.

Проскуров всю ночь не спал. Он стонал, ворочался, бранился, кому-то угрожал, даже смеялся, засыпал меня вопросами. Я, сжав зубы, молчал и притворялся спящим.