Дмитрий Медведев – Это было под Ровно. Конец «осиного гнезда» (страница 110)
Мне было очень хорошо. Сквозь ветви небо казалось необыкновенно чистым и голубым. На болоте что-то промышляли длинноногие кулики, бродившие по берегу с писком и пересвистыванием. Золотокрылый дятел, усевшийся на суку, спугнул синюю сойку. Я ощущал аромат земли, леса и трав, нагретых солнцем. Слышал тихое дыхание Тани, жужжание насекомых, крики уже оперившихся, но еще не поднявшихся на крыло молодых уток.
Я заснул, опять проснулся, снова заснул. Проснувшись не знаю уж в который раз, я увидел возле себя высокого, крепкого парня. Он стоял ко мне вполоборота и исследовал в бинокль небо. Там, в облаках, гудел, точно комар, самолет. По звуку я сразу определил, что это «мессершмитт».
Я не знал в лицо троих из группы Криворученко: Ветрова, Березкина и Логачева. Кто же этот парень? Сильная грудь физкультурника распирает гимнастерку, фигура ладная, силищей так и дышит. Наверное, это Логачев, о котором я был наслышан от Тани и Фомы Филимоновича.
На парне была летняя армейская форма, новая, – вероятно, из мешка, сброшенного на грузовом парашюте.
«Конечно, это Логачев», – окончательно решил я и окликнул парня:
– Товарищ Логачев!
Нет, он не вздрогнул от неожиданности, хотя мгновенно обернулся в мою сторону. Я увидел белозубую улыбку на крупном, открытом и приветливом лице.
Шагнув ко мне и наклонившись, он проговорил:
– Правильно, товарищ майор, я – Логачев. Наконец-то вы пришли в себя!
Я попытался опереться на локоть, но он мягко, но настойчиво потребовал:
– Лежите! Лежите спокойно!
– А вы разве доктор? – усмехнулся я.
– Не доктор, но в отряде кое-чему научился, всяких больных повидал.
– Вот как?.. И сколько же мне лежать?
– Хотя бы сегодня. Ведь вы только очнулись. Нельзя же так, сразу.
– Хорошо, – согласился я. – А где остальные?
– Криворученко и Березкин в разведке, а Таня и Сергей здесь. Я сейчас позову их. Только вы, пожалуйста, не вставайте, а то мне нагорит.
Логачев сделал несколько шагов, и мне показалось, будто он провалился сквозь землю. Он непостижимо исчез из моих глаз. Не успел я удивиться, как все объяснилось.
Послышались голоса. И на том месте, где исчез Логачев, на уровне земли появилась сначала голова Тани, затем ее плечи и наконец вся Таня. За нею из-под земли выбрался небольшого роста паренек, видимо радист Ветров, и наконец Логачев. Оказывается, впереди был обрыв, и, лежа, я не мог видеть его.
Первой подбежала Таня:
– Кондратий Филиппович! Ожили! – Она опустилась возле меня, поцеловала в заросшую многодневной щетиной щеку, смутилась, начала поправлять постель, на которой я лежал.
– Тише ты, тише… – наставительно и серьезно проговорил подошедший хлопец, в котором я без труда признал радиста Сергея Ветрова. – Здравствуйте, товарищ майор! –
Он подал руку и назвал себя.
Голос у него был басовитый, а может быть, он нарочно старался так говорить. Хотя на нем было все, что положено разведчику в тылу врага: на шее автомат, на поясном ремне пистолет в кобуре, компас, финский нож, обоймы к автомату в парусиновых чехлах и через плечо на тоненьком ремешке кожаная потертая планшетка, – ничего героического его вид не являл. Ростом он был на самом деле с винтовку. Большие глаза, тонкая девичья шея. Из-под короткого ежика выступал мальчишеский выпуклый лоб, курносое лицо густо усыпано веснушками.
«Какой же ты малец!» – чуть не рассмеялся я, глядя на него.
Держал себя Ветров с подчеркнутой важностью: он хмурился, на переносице собирались от сосредоточенности морщинки, светлые глаза посматривали с напускной суровостью.
Логачев и Таня расположились на траве, по обе стороны от меня, а Ветров опустился на корточки в ногах.
Оказывается, ребята отыскали меня лишь на третьи сутки после прыжка, но не в избушке, а на поляне, рядом с вещевым мешком.
– Мы трое суток сряду, не смыкая глаз, искали вас днем и ночью, – рассказывал Логачев. – И чего только не передумали…
– Я нашел ваш вещевой мешок с банкой консервов и флягой в первый же день, вечером, на поляне, – вставил
Сережа Ветров.
– Верно, – подтвердила Таня. – И мы решили не брать мешок, а установить возле него дежурство. Семен был уверен, что вы придете к мешку, и он оказался прав. Пока все искали вас, Березкий и Ветров дежурили поочередно возле мешка. А на третьи сутки, рано утром, в дежурство
Сережи Ветрова вы и сами заявились. – Таня озорно улыбнулась и добавила: – Ветров здорово испугался вас…
Сережа возмущенно тряхнул головой.
– Ничего удивительного! – сказал он. – Тут кто хочешь испугается. Вид у вас был такой!… Вы шли, падали, поднимались, кричали что-то в бреду, а когда я связал вас и уложил, городили такое, что у меня волосы дыбом поднимались.
– А у тебя и волос-то нет, – деловито поправил Логачев.
– Ты стриженый.
Все рассмеялись. Сережа шмыгнул носом, нахмурился.
Он сидел, обхватив руками колени, и покачивался из стороны в сторону.
– Что же со мной стряслось? – поинтересовался я.
Отвечал Логачев:
– По всей видимости, горячка.
– Сколько времени прошло с той ночи?
– Семь суток, – сказала Таня.
Я ахнул. Шутка сказать: семь суток, и я ничего не помню! Абсолютно ничего! Потом друзья рассказали мне все подробно.
До лагеря ребята несли меня на руках, пять километров… Клали мне на голову и сердце холодные компрессы, пичкали разными снадобьями из неприкосновенного запаса, ночью держали в землянке, а на день выносили на воздух.
– А если бы Сережа не нашел ваш мешок, – сказал Логачев, – было бы плохо. Ведь мы искали вас совсем в другой стороне.
Мы проболтали до самого вечера. Собственно, говорили ребята, а я больше слушал. Уже в сумерки в лагерь вернулись Криворученко и Березкин.
Встреча с Семеном была бурной и радостной. Он расцеловал меня и тут же предложил побрить. Я не возражал.
Познакомился я и с пятым участником группы – Березкиным. Он мне пришелся по душе. Небольшого роста, худощавый, подвижный, в кепке с залихватски заломленным козырьком, с темным лицом и наголо остриженной головой, он походил на цыгана. Чувствовалось, что он подвижен как ртуть, очень энергичен и не может сидеть без дела. Пока шли бритье и беседа, в которой мы вновь и вновь возвращались к недавним событиям, Березкин нашел себе работу. Остро отточенным перочинным ножом он искусно выстрогал и тщательно отделал две узенькие дощечки, сложил их вместе, обтянул брезентом и, достав из кепки иголку с суровой ниткой, обшил. Получились прекрасные ножны для охотничьего ножа, которые он тут же и вручил Логачеву.
Из рассказов ребят выяснилось, что, если бы Фоме
Филимоновичу не удалось закрепиться около гауптмана
Гюберта в качестве егеря, друзья несомненно потеряли бы «осиное гнездо» из виду.
Никто, кроме Гюберта и его нового помощника Штейна, не знал, куда будет перебазирована Опытная станция.
Не знал даже Похитун. Но старик Кольчугин спас положение. Он отправился со станцией на новое место, обосновался там и немного спустя отпросился на пять дней в отпуск домой. Через Березкина он сообщил Логачеву о новом местонахождении Опытной станции.
Я очень обрадовался, узнав, что через четыре дня Фома
Филимонович обещал сам пожаловать на Полюс недоступности. Обрадовался, а потом встревожился.
– Это не опасно? – спросил я.
– Да нет, – успокоил меня Криворученко. – Мы не злоупотребляем этим. Он придет второй раз, а обычно мы встречаемся в лесу. Гюберт отпускает его по разным охотничьим делам. То он тетеревиные тока отыскивает, то утиные выводки, то скрадки оборудует, шалаши всякие строит. Да и осторожен Фома Филимонович. В лесу его черта с два найдешь, а он любого увидит…
Через два дня я впервые встал и сделал небольшую прогулку. Я очень ослаб, похудел, но ко мне вернулся прежний аппетит, и дело быстро шло на поправку.
За эти дни я лучше узнал Логачева, Березкина и Ветрова. Это были верные, надежные люди, отлично подготовленные. С Сережей Ветровым мы откровенно побеседовали как-то вечерком, в его дежурство. Он был очень смешлив, но изо всех сил старался не смеяться. Сережа сдерживал себя, когда речь шла о смешном; на его крутой, выпуклый лоб набегали тоненькие, как паутина, морщинки. Видно было, что он изо всех сил старался выглядеть солиднее и старше своих семнадцати лет.
Он рассказал о себе. Его отец и старший брат воевали на фронте: отец комбатом, брат – командиром орудийного расчета. Мать и сестра живут в Москве, обе работают.
Сережа поделился со мной своими жизненными планами. Он стал радистом, потому что с детства увлекался радио и твердо решил посвятить себя этому делу. Он будет изобретать, экспериментировать, и о нем еще услышат. Он не прочь и попутешествовать. Например, он собирается побывать на Южном полюсе и говорит об этом так уверенно, как будто все зависит только от него.
Десятилетку Сережа не окончил – помешала война, но после войны обязательно закончит, а потом собирается учиться на радиофакультете.
Криворученко говорил о Ветрове очень тепло. Он еще в бытность мою на Опытной станции расхваливал радиста, а сейчас души в нем не чаял. Сережа за все время не сорвал ни одного сеанса, не перепутал ни одной радиограммы, ухитрялся вести прием и передачи даже в походе, когда группа меняла место стоянки.