Дмитрий Матвеев – Севера (страница 59)

Андрей ободряюще улыбнулся, осторожно пожал тонкую ладонь и достал заранее приготовленный к этому моменту подарок: белую парадную капитанскую фуражку, со всеми полагающимися кокардами и золотыми шнурами. В ту же секунду берет полетел куда-то в сторону, девушка взяла фуражку двумя руками, словно драгоценную корону, и, машинально поправив челку, осторожно надела на голову. О размере Бородулин, само собой, справился заранее. Катя выпрямилась, вскинув голову, на лице ее засияла счастливая улыбка, а в уголках глаз что-то подозрительно блеснуло. На этом торжественная часть завершилась, да, собственно говоря, пафоса и так было с избытком. Подружки обнимали счастливую до слез Катю, а парни с плохо скрываемой завистью глядели на ее белую фуражку. «Ничего», — подумал Бородулин, — «будет им урок. Не стояли бы, засунув языки в… молча, одним словом, могли бы и сами сейчас фуражку примерять. А теперь поди, отыми у девчонки штурвал — загрызет». Досталось порция славы и Эдику Тропинину, и Валерке, и остальным.

Тем временем в затоне рядом с пароходом встал паром. По аппарели на берег сошли остальные участники экспедиции: Михайленко, Мелинг, сержанты. Следом потянулись какие-то незнакомые женщины, примерно, с десяток. Видно — южанки, смуглые, черноволосые. Еще видно, что по-руски ни бельме. Последним из высокой рубки спустился немолодой, но вполне крепкий человек в тщательно вычищенном черном кителе. Протягивая Бородулину крепкую ладонь, он представился: Ставриди Николай Михайлович.

— Вы из России? — удивился Андрей.

— Когда-то давно жил в Одессе, потом судьба занесла на Балканы.

— А здесь как очутились?

— Наверное, так же, как и все остальные. Только очухался я в рубке вот этого паромчика. Он так и стоял, причаленный к берегу, вместе с этими машинами на палубе. В поселке вовсю хозяйничали албанцы. Меня хотели пристрелить, но их начальник меня узнал. Я, когда на каботажном пароходике ходил, его пару раз перевозил. Ну и то сыграло, что язык я знал. К себе, к своим делам близко не подпускали. Я у них был как батрак, работал за еду. Жил на пароме, албанцам дрова рубил, печи топил, ну и прочие хозяйственные обязанности выполнял. Отношение было хуже, чем к собаке, но и деваться было некуда. Я видел, какие звери ходят по этим лесам. Без оружия — практически, верная смерть. Пару месяцев я так прожил, а потом однажды албанцы почти все снялись и ушли вверх по реке, остался только главарь с двумя охранниками. Два дня их не было, а потом гляжу — выходит из-за поворота ваш пароход, на гафеле — российский флаг. Честное слово, я чуть не расплакался, как сопливый мальчишка. Тут один из албанцев ко мне на паром прибежал, и давай на мостик пристраиваться с пулеметом. Оружия у меня, конечно, не было, но на судне всегда железа много. Вот я его ломиком к палубе и приколол. А когда Станислав Наумович меня начал спрашивать на предмет не желаю ли я со своим паромом присоединиться, я даже и думать не стал. Знаете, там, в старом мире, я все искал местечко посытнее, получше, а тут вдруг понял, что это все пустое. Главное, чтобы рядом были свои.

Глава 32

Много позже, после ужина, когда молодежь удалилась шуметь в свои комнаты, в «апартаментах» Бородулина на верхнем этаже башни собралась компания «старичков». Кроме начальника и заместителя были Мелинг, Зимин, Хорин, сержанты и капитан парома. В камине негромко потрескивали дрова, от лежавшей рядом небольшой поленницы по комнате расходился приятный смоляной дух, перебивавший резкий керосиновый запах, источаемый подвешенной под потолком лампой. На столе стояли чайник чая, плошка с мелко наколотым сахаром, блюдо с печеньем и разномастные кружки. Все расселись на утащенных из столовой табуретах. Бородулин кивнул Хорину: доставай. Тот извлек из объемистых карманов две бутылки с зеленой этикеткой и залитыми белым сургучом пробками, откупорил одну и собственноручно разлил на всех присутствующих. Мелинг выложил на стол аккуратно нарезанную копченую рыбину.

— Давайте, мужики, за то, что все прошло хорошо, и не придется сегодня пить за тех, кто не вернулся.

Чокнулись, выпили, помолчали. Хорин разлил по второй, выпили еще, закусили.

— А теперь, ребятки, рассказывайте, — потребовал физрук, — как там у вас все было. Мы с Андреем тут чуть по дюжине инфарктов не нахватали, за вас болеючи. Кто у вас будет главный краснобай?

— Давайте, я расскажу, — принял на себя ответственность Михайленко. — А остальные, если что, поправят.

Остальные покивали, соглашаясь. Заместитель ухватил кусочек рыбки, закинул в рот, поудобнее устроился на табурете и начал:

— В первый день ничего не происходило. Мы оставили на пароходе припасы, добавили еще одного человека, автомат, патроны и вернулись к Изольде. Поляки, кстати, честно выполняли свои обязательства. Колек приволок еще один жбан меда, так что на зиму, глядишь, на весь анклав хватит. По крайней мере, на медицинские цели. Валек тоже не сидел без дела, на веранде лежало уже десять мешков угля. Пришли мы к Изольде, она расстаралась, стол накрыла. Мы тоже были не с пустыми руками. Посидели, поговорили, посты выставили и спать легли. Ночь прошла спокойно, никто на нас не нападал. Я, если честно, так и предполагал, но, как понимаете, предосторожность в таких делах излишней быть не может. С утра я отправил двух человек с биноклем и рацией километров на пять вниз по течению, до следующей излучины. Кого? Толика Фоминых и присутствующего здесь Аркадия Ивановича. Они стали передовым дозором, а мы принялись ждать. В общем, все было довольно скучно. Но после полудня началась развлекуха. Мы как раз решили перекусить, а после этого я хотел сменить ребят в дозоре. Сели за стол, только начали кушать, как вдруг от края леса жалобный вопль. Мы, конечно, все побросали, на улицу повыскочили, оставили только человека на связи, и видим потрясающую картину, вполне достойную кисти как Петрова, так и Водкина. Представьте, идет Леслав, тащит на себе здоровенный тюк, видно, что с трудом телепается. За ним идет здоровенный бугай с тачкой, а в тачке сидит старуха. Классическая старая ведьма, просто баба-яга. Вся черная, в черном платке, в черном каком-то балахоне. Лицо смуглое до черноты, нос крючком. В руках у старухи классическая клюка с загнутой верхушкой, и этой клюкой она периодически долбает Леслава куда попало. А тот, как ему в очередной раз прилетает, жалобно так подвывает. Позади всех идет еще один кадр. Правильнее всего было бы назвать его молодым человеком. Одет ни бедно, ни богато. Вещи не новые, но добротные. И вот эта процессия во главе с Леславом доходит до нас. Толстяк свалил свой тюк на землю, в нем что-то дзинькнуло. Тут старуха шибанула Леслава своей клюкой под коленки, да так, что тот свалился нам под ноги. А старая ведьма добавила несколько слов, и он самым натуральным образом на четырех костях отполз назад, за спину бугая, уже там поднялся на ноги и принялся старательно не отсвечивать. Тут бугай вынул бабку из тачки и бережно поставил на землю. Бабка, скрюченная остеохондрозом до такой степени, что стоять без палки уже не могла, оперлась на свою клюку, быстро оценила, кто главный и, повернувшись ко мне, начала говорить, а Изольда принялась переводить. Несмотря на внешнюю дряхлость, голос у карги был резким и твердым, а руки, которыми она цепко держалась за свою палку даже и не собирались трястись. Бабка говорила:

— Я прошу простить моего непутевого внука за его безобразные выходки. Вот здесь, — она ткнула потемневшей, в старческих пятнах, рукой в узел, — все то, что этот идиот, недостойный называться поляком, украл из вашего дома.

— Я не поляк, я силезец! — возмутился Леслав, еще раз подтвердив диагноз старухи.

— Янек, отвесь этому слабоумному хороший подзатыльник! — приказала ведьма, даже не обернувшись.

Янек, тот самый бугай, в точности исполнил приказание. Короткий стук, плаксивый вопль — и Леслав, вновь упав на четвереньки, боднул лбом землю. Карга тем временем продолжала:

— Я обещаю, что больше вам не придется общаться с этим позорищем нашего рода. Марек, поди сюда.

Молодой человек, все это время стоявший поодаль и не без удовольствия наблюдавший за павшим на голову Леслава возмездием, приблизился и уважительно поклонился. Без холуйства, лишь засвидетельствовав свое положение.

— Это мой младший внук, Марек. Отныне и вовеки он будет главным мужчиной в роду, и он же будет вести все дела с вами. Слышишь, ты…

Тут бабка произнесла какое-то настолько заковыристое ругательство, что Изольда не смогла его перевести. Возможно, она сама слышала его впервые.

— Слышу, — пролепетал Леслав, на всякий случай отодвигаясь подальше от Янека.

— А теперь, — завершила карга свое потрясающее выступление, — я прошу позволить нашей семье присоединиться к вашему королевству на тех же условиях, что и остальные фермы.

Вы представляете, она так и сказала — к королевству. Так что, Андрей Владимирович, ждет вас золотой обруч с изумрудом во лбу. Что, не нравится изумруд? Давайте, сделаем рубин. Или сапфир. К вашим глазам как раз подойдет.

— Хватит насмехаться, Станислав Наумович, рассказывайте дальше.

Михайленко отпил чаю и продолжил.

— Конечно же, я милостиво позволил ей присоединиться, после чего ребята утащили узел в дом (он, кстати сказать, с трудом прошел в двери). Потом бабку — ее, кстати, зовут Катрина — и Марека я пригласил в дом, угостил чаем, получил приглашение на ответный визит и абсолютно довольную отправил восвояси, пообещав через день привезти наш стандартный комплект для поляков: оружие, патроны и рацию. Надеюсь, у них хватит ума не давать в руки Леславу ружье.