Дмитрий Матвеев – Пасечник 2 (страница 18)

— Зачем он вам? — удивился комендант.

— Это не ваше дело. Позовите!

Комендант хмуро глянул на Решетникову, неодобрительно покачал головой:

— Извольте не хамить, барышня. Я вам не посыльный туда-сюда мотаться.

И встретил гневный взгляд студентки своим, холодным и спокойным, словно бы говоря: нахрапом не выйдет.

Власта, видя, что так просто не пройти, отошла на несколько шагов и тут увидела высокую фигуру, не спеша приближающуюся к общежитию. «Вот и гонец», — мысленно потёрла она руки. А спустя минуту поняла: это сам Терентьев! Так было ещё лучше. Девушка развернулась, и решительно зашагала навстречу негодяю.

— Господин Терентьев? — сурово спросила Власта.

Вопрошаемый остановился.

— Да, это я.

— Вы подлец! — выкрикнула Решетникова Ивану в лицо и попыталась залепить пощёчину. Он перехватил руку чрезмерно активной студентки. Спросил:

— Чем обязан?

— Вы негодяй! Как вы могли так поступить? Бросили несчастную девушку на произвол судьбы и ходите как ни в чём не бывало! Мерзавец! Самец! Да вы мизинца её недостойны! — выкрикивала Власта, пытаясь выдернуть руку.

— Понятно, — вздохнул Терентьев. — Налицо идиотия третьей степени. Вас проводить до медпункта или сами справитесь?

— Что? — взвилась Решетникова. — Хамло! Ничтожество! Быдло! Мужлан! Деревенщина!

Иван, морщась, слушал, пытаясь найти выход из ситуации. Драться с малолеткой ему не хотелось. Переругиваться — тем более. А нормальный разговор с ней был, очевидно, сейчас невозможен.

— Помолчали бы вы хоть полчаса, что ли? — страдальчески произнес он. — Так ведь и голос можно сорвать.

И тут нечто дрогнуло в солнечном сплетении, прокатилось по руке, соскочило с ладони, превратилось в голубоватую полупрозрачную лепёшку и с лёгким шлепком запечатало скандалистке рот. Всё произошло очень быстро. Так, что Терентьев почти ничего не почувствовал. А то, что почувствовал, посчитал за фантом. А Власта, напротив, почувствовала очень даже хорошо. У неё в запасе было много эпитетов разной степени убойности. Она попыталась выпалить очередной залп, штук этак с десяток, но не смогла произнести ни одного.

Решетникова перепугалась и одновременно возмутилась. Она попробовала произнести ещё хоть слово, но ничего не вышло. Быстрыми, дерганными движениями ощупала свободной рукой лицо, губы, но ничего не обнаружила. Иван осторожно, чтобы не допустить рецидива, отпустил взятую в плен руку, но девушка была слишком потрясена произошедшим, чтобы обратить на это внимание. Наконец сообразила взглянуть на Терентьева, постаравшись выразить взглядом все свои мысли о происшедшем.

— Вы наглая и невоспитанная девчонка, сумасбродка и хамка, — воспользовался Иван паузой, начисто проигнорировав убийственный взгляд. — Надеюсь, это происшествие станет для вас уроком. Если вы сумеете однажды прийти ко мне и нормально, вменяемо высказать свои претензии, я вам отвечу в том же ключе. А иначе даже разговаривать не стану. Возвращайтесь к себе.

И ушел.

Власта Решетникова хотела броситься обратно к Фросе, излить подруге всё своё негодование по поводу её бывшего кавалера, но вовремя вспомнила о наложенном заклятье. В том, что это было заклятье, она ни секунды не сомневалась. И в детских сказках, и в старых книгах из бабушкиного шкафа, так это всё и описывалось. Но заклятьями пользовались исключительно злобные и страшные ведуны. А правильные герои побеждали их честной сталью и такой же честной магией. А если злой ведун начинал одолевать героя, тот осеняли себя знаком Спасителя, с новыми силами бросался в битву и побеждал. Бросал голову ведуна к ногам невесты и вел её за руку под венец.

Власта сотворила знак Спасителя, но заклятье не пропало. Что ж, возможно, сказки местами преувеличивали. Нет, к Фросе она не пойдёт. Слишком смешно будет она выглядеть, пуча глаза, по-рыбьи разевая рот и не имея возможности сказать хотя бы слово. Сколько хотел молчания этот питекантроп? Полчаса? Что ж, придётся гулять. И девушка, кипя негодованием, отправилась прочь.

Полчаса. Целых полчаса она не сможет ни с кем поделиться. М-мерзавец!

Войдя в корилор общежития, Терентьев уважительно поздоровался с комендантом, глянул на прилипших к окнам пацанов. Вздохнул:

— Всё ясно: ещё до завтрака вся Академия будет в курсе.

И удалился в свою комнату.

Настроение у егеря было, можно сказать, никакущее. Опять кто-то решил его убить, вместо приятной и полезной прогулки с девушкой — долгое и нудное общение с не самыми приятными мужчинами. А в завершение всего — эта придурошная студентка. Ни здрастьте, ни до свидания. Пришла, нахамила и отвалила. Чего приходила? Чего хотела? А завтра с утра о скандале будут знать все, и каждый придумает ему своё объяснение. И, возможно, придут с вопросами, а то и с требованиями.

А ещё — он опоздал на ужин. И Маша, соответственно, опоздала тоже. Хорошо — в пекарне по дороге нашлось четыре последних пирожка, которые они с Машей честно поделили пополам.

Иван выложил на стол свёрток с пирожками, поставил на плиту чайник и отправился переодеваться. Уже в домашнем сел к столу, заварил себе крепкого чаю. И только взялся за пирожок, как в двери постучали. Пришлось оперативно прятать ужин в шкаф и идти открывать.

На пороге стоял куратор. Принюхался к витающим в воздухе ароматам, но ограничился приветствием:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, — ответил Терентьев. — Чем обязан?

Конягин вновь повёл носом, но спросил о другом:

— Иван Силантьевич, что у вас произошло со студенткой Решетниковой?

— А кто это? — недоуменно спросил Иван.

— Ну как же? Вы сегодня с ней ругались так, что вся Академия слышала.

— А-а, — догадался егерь, — так она, значит, Решетникова!

— Вы что же, не знаете, с кем разговаривали?

— Разговаривали? — хмыкнул Терентьев. — Она ждала меня у общежития. Едва увидела, так сразу налетела и принялась орать, всячески меня оскорблять, хамить и вообще вести себя предельно некультурно. Хуже базарной торговки, чесслово. И это при том, что я её в жизни не видел. По крайней мере, не помню.

— И даже имени не знаете?

— Не знал до вашего прихода. А сама она не представилась. Да она кроме площадной брани других слов и не произносила. Будь на её месте парень — давно бы в медблоке отдыхал. Я не привык, знаете ли, чтобы со мной разговаривали подобным образом. Но теперь знаю, на кого управляющему жалобу отправить.

— Жалобу? За что?

Терентьев принялся демонстративно загибать пальцы:

— За публичное оскорбление, за попытку ударить по лицу, за дискредитацию в глазах других студентов, за клевету в мой адрес. Этих причин достаточно?

— А она, между прочим, жалобу на вас уже написала.

— И что же она мне ставит в вину?

— Использование магии по отношению к студенту.

— Да? — Ехидно переспросил Иван. — Интересно, каким образом она это определила. Наверное, кто-то документально зафиксировал факт нахождения госпожи Решетниковой под магическим воздействием.

— Нет, фиксации магического воздействия не было.

Терентьев начал раздражаться.

— Глеб Никифорович, посмотрите, как это выглядит с моей стороны: девочка на почве личной неприязни, причины которой я не знаю, приходит, публично выплёскивает на меня море словесных помоев, а потом пишет клеветническое заявление, не пытаясь подкрепить его хотя бы малейшими доказательствами. И разбираться отчего-то приходят ко мне. Оч-чень интересно. Где здесь логика?

— Но-о… — попытался ещё что-то сказать Конягин.

— Вот что, Глеб Никифорович, — твёрдо заявил Иван. — Я вас уважаю, но в этом конкретном вопросе вы неправы. Свою позицию я уже высказал предельно чётко. Вину свою я не признаю, и если будет продолжаться давление такого рода со стороны госпожи Решетниковой, потребую независимого расследования инцидента. И пусть администрация Академии не надеется выставить меня вселенским злом, сделать козлом отпущения и мальчиком для битья. За своё честное имя я буду биться всерьёз, всеми доступными способами.

Куратор ещё немного потоптался и, развернувшись, свалил. Егерь запер за ним дверь, достал свой ужин. Разумеется, он безнадёжно остыл. И пирожки, и чай. Иван прикоснулся ладонью к чашке — чисто для порядка. И тут ладонь на секунду словно бы окуталась тёплым желто-оранжевым облаком. Остывший чай в чашке разом взбурлил и запарил, словно только что заваренный. Это было что-то новенькое. Новое, необычное, и очень полезное. А ещё наводящее на интересные мысли.

Ради проверки Иван другой рукой коснулся пирожков, подумав о том, что их надо бы подогреть вполовину слабее. И опять теплое облако окутало ладонь, а пирожки согрелись ровно настолько, насколько требовалось. Теперь сомнений не осталось. «Спасибо» — мысленно шепнул он своему огоньку и, отодвинув прочие дела и заботы, принялся за еду.

Часом позже, в постели, укрывшись одеялом и погасив свет, Иван осторожно погрузился в медитацию, как называли это состояние здесь, в Академии. Здесь его ждали огонь, в желто-оранжевых лепестках пламени которого то и дело проглядывало человеческое лицо, и заметно подросший пупс. Он очень походил на того, из детства. Полупрозрачный, белёсо-голубой пластик оболочки, сквозь который отчётливо видно количество воды внутри. Сейчас пупс был полон.

— Привет, — улыбнулся им обоим Иван и ощутил ответное безмолвное приветствие.

Ну да, пупс ещё был слишком мал, чтобы говорить. Зато все понимал и многое мог.