Дмитрий Манасыпов – Преданный пес (страница 18)

Анна обзавелась серьезным синячищем на левом глазу. Кроподтек, налившийся изнутри до черноты, закрыл его почти полностью. Ерш, видно, с дуру заступившийся, плевался кровью и ковырялся во рту. Под ногами, в красной слюне, белели зубы.

– О-о-о, вот и мое любимое приобретение! – Кот обрадовался появлению новых лиц. – Чего так долго ходим? Ко мне!

Хаунд начал считать до пяти. Хотя стоило и до десяти. Краснота наваливалась все сильнее, стискивая виски, разбегалась яростью по жилам, заставляла дрожать ноздрями.

– Что-то хочешь сказать? – поинтересовался Кот, похлопывая по ноге откуда-то возникшей кожаной плетью. – Потявкать не желается, Мухтар?

Хаунд мотнул головой, стараясь одновременно следить за рукой караванщика и Большим, который стоял сбоку и не опускал ствол.

– Надо же, самый языкастый из стада не может гавкнуть в ответ… – Кот не просто злился, нет. Дело оказалось хуже, если судить по дергающемуся лицу.

У мужика с головой не в порядке, вот оно чего. Странно, такие обычно долго не живут. Особенно с подобной работой. Ладно еще срываться, где живешь постоянно – попривыкли, скрутят и запрут, пока в себя приходишь. А тут-то, на большой Дороге, где людей встречаешь нечасто и половина, если не больше, незнакомые? Чего же в нем, паскуднике, есть такое, что жив до сих пор, натюрлих?

– Я к тебе обращаюсь, обезьяна! – Кот упорно заводил сам себя, краснея-бледнея и дергая даже уголком рта, а не только левым веком. – Молчишь, гнида?

Удара стоило ждать. Сильного удара, такого, что легко глаз выбьет к чертовой матери, если попадет. Скоро, прямо сейчас.

Хаунд, сцепив зубы, старался считать дальше, сдерживаясь из последних сил. Нельзя помирать глупо, нихт! Не здесь и не сейчас. Сложно терпеть брызжущую в лицо слюну и слова, за которые следует выдрать на хер язык? Начисто, вцепившись именно пальцами, забравшись в глотку, ухватив его, скользкий и дрожащий, йа-йа, сложно?

Очень.

Он успел закрыть глаза, сумел, сцепив кулаки и рыкнув, врасти в землю. Лицо будто развалили пополам шашкой, боль пронзила раскаленной спицей от макушки до задницы, растеклась по ногам и не собиралась успокаиваться. Кожа развалилась, сочно плюнув кровью, побежавшей в бороду, горячо и густо.

Держаться. Стоять. Терпеть.

– Трус поганый! – Кот плюнул, попал, добавив к крови липкого и вонючего. – Харчка и стоишь, бздун волосатый. Сортиры чистить станешь, как придем.

Станет, станет… Хаунд приоткрыл левый глаз, взглянул на него. И тут же зажмурился – от глаза в череп ударила молния боли. Скрежетнул клыками друг о друга.

– О, никак снова храбрость проснулась? – Караванщик смотрел на Пса как на дерьмо. – Ляпнешь чего, сраный ты йети?

– Хорош, Кот. – Костя давно привык к перепадам настроения старшего и уже поднимал народ, проверял груз и экипировку. – Идти пора. Не вышло с дрезиной?

– Да мудаки! – Кот фыркнул, моментально становясь самим собой. – Конченые полупокеры, пиздуны, блядь. Ты ж, говорю, Ермак, обещал помочь и хули?

– Хули-гули. – Костя задрал лицо Анны вверх, достал самый настоящий канцелярский нож, совершенно без ржавчины. – Залупу нам на воротник, понял. Не дергайся, кобыла, ровно стой. На, бинт держи, помни мою доброту.

Женщина дико косилась на нож, с щелчком выпустивший лезвие.

– Сипа, прокали.

Хаунд, потрогав лицо, посмотрел на ладонь – та блестела почти переставшей лить кровью. Йети? Да и хер с тобой, Барсик, поливай помоями, зато на йети такая-то хрень зарастет быстро. Останется шрам на всю рожу? Останется, натюрлих. Ничего, он Коту потом все лицо снимет, не порвав лишнего миллиметра кожи и заживо.

Рюкзак лег на плечи удобно. Хаунд, закинувшись горьким порошком, глотнул воды, глядя на хирургическое вмешательство в гематому Анны. Так-то, само собой, верно, глаз заплыл почти полностью, впереди Дорога, куда деваться?

– Дернешься, шамотра, я тебе кусок носа отрежу, – предупредил Костя. – Можешь бинт прикусить.

Женщина, последовав совету, запыхтела. Скрипнула зубами и глухо взвыла, когда прокаленная сталь вскрыла синяк, выпуская кровь, застонала, когда пальцы караванщика надавили на чавкающую опухоль с нескольких сторон. Но держалась Анна хорошо, не дергалась и не пыталась свалиться в обморок.

Лучше оказалось другое. Она точно не подсадная и все параноидальные мысли Хаунда мимо кассы. Своей бы такого даже больной на голову Кот не придумал.

– Хайло промойте лохматому. И замотайте. – Кот кивнул на Хаунда Ершу. – Тебе-то теперь зубы не жмут, падла?

Ерш не ответил, занялся делом. Ему выделили чистой ветоши, сейчас превращавшей голову Пса в шар.

– Красавец, чего уж. – Кот успокоился и довольно скалился в ухмылке. – Мумия прям, блядь.

Мумия так мумия, хрен с тобой, золотая рыбка. Плакать будешь, натюрлих.

– Строимся и выходим. Дождь на носу.

Кот встал сбоку от каравана, растущего на глазах, и похлопывал по сапогу плетью. Такие же появились у остальных караванщиков. Вольные косились на них со страхом, явно понимая – пройдется и по ним.

– Выводи, Костя!

Тот кивнул, оказавшись в начале колонны.

– За мной, по два, шагом… марш!

– И не топаем ни хрена, бараны!

Хаунд, выслушав последнее вскукарекивание Сипы, чуть не сплюнул. Идиот он, что ли? Если люди идут в колонну по два, да в шаг друг другу, в любом случае слышно станет. Или это они сейчас заранее тренируют перед тем, как убраться из относительно безопасного села?

Перед глазами маячила спина одной из грудастых девок, второй утыкался в груз носом Ерш. Анну погнали за Хаундом, прицепив к одному из одинаковых мужиков. Так и пошли, начав месить грязь уже на выходе. Почему?

Местные караванщиков за что-то не любили. Под ноги так и летели со всех сторон, расплескиваясь и воняя, помои и содержимое поганых ведер, пользуемых деревенскими по ночам, чтобы не ходить в сортиры. Так что грязь им выпала та еще, с полной гаммой ароматов, склизкая и мерзкая.

Кот, идя в стороне, только скалился и толкал плечом сельский молодняк, который вспыхивал, но в драку не лез. Мужики, хозяева разносортных домов по обеим сторонам улицы, выгибающейся к остаткам трассы, только поплевывали у заборов-укреплений. Крепкие, не жирные, а именно крепкие, полноценно питающиеся дядьки с оружием в руках. Они его даже не прятали, держа рядом, как продолжение самих себя.

Странно, йа. Там, в Городе, это никогда не бросалось в глаза. Возможно, из-за серости каменных мешков, вобравших в себя тысячи человеческих жизней за двадцать лет войны. Там обрез обнимали крепче девушки, а садясь есть в столовой, ствол клали на колени, чтобы палец был на спусковом крючке.

Здесь оружие казалось другим. И не обязательно огнестрельным, хотя его хватало. Здесь предпочитали старые-добрые двустволки. Патронташи крепились к толстым кожаным поясам узорчато вырезанными карманами. Да и сами пояса бросались в глаза, сделанные точно одним мастером: широкие, плотные, ножом сразу не пробить, с фигурным металлом пряжек. Нож, топор – все подогнано по хозяину, висит, не мешая.

Хаунд глазел по сторонам, переваривая увиденное. Иногда нужно оказаться вне своей земли, чтобы понять других. Выживать в Самаре, окруженной Рубежом, казалось кому-то страшным? Да не страшнее, чем здесь, на приволье, таившем в себе не меньше зла и опасности.

Эти, выжив после Войны и забрав себе свою землю назад, стали тертыми ребятками. На таких управу найти – круче вареных яиц нужно стать. И то, кабы зубы не обломать. И, йа, Хаунд вполне их понимал, рассматривая и запоминая. На потом.

Караван выбрался на дорогу. Мышино-грязная неровная полоса, вся в разломах и кучах грязи вперемешку с перегноем, желтая от выцветшей травы, разбегалась в обе стороны. Клубки перекати-поля, какие-то странно серебристые, катались по земле.

Асфальт впереди выгибался вправо, делая резкий поворот в обратную сторону за густым подлеском. Посадки, когда-то сделанные для защиты трассы от снегопадов, превратились в густые рощи и грозящили стать настоящими дебрями.

У поворота, провожая караван глазами, стоял блокпост кинельских. Этих легко было отличить по форме и организованности. Местных виднелось трое, для хоть какого-то соблюдения типа независимости села.

– Костя!

Караванщик, идущий чуть поодаль, удивился. Оглянулся, выискивая Хаунда глазами.

– Чего тебе?

– Сколько нам идти и куда?

– Рот прикрой, не твое дело.

– Силы рассчитать нужно. Мне, так-то, ампутацию проводили еще вчера. Или позавчера?

– Блоховоз ты пиздливый! – Костя развернулся, явно думая – бить или не бить? – Ты…

– В Кротовку мы идем. – Кот возник сзади бесшумно и зло. – Ногами перебирай и не трынди. Тринадцать с половиной кэмэ, три с половиной часа хода по трассе, если расслабленно. Вам, зверью, даю два часа. Тем более сзади вон подпирает. Шевелитесь.

Хаунд оскалился, прищурился видящим глазом. Левый заплыл под тряпками, стрелял откатом после удара, чуть дергал болью по веку и внутри.

К обеду, значит, должны прибыть в Кротовку? Гут, йа. Но с одной стороны.

С другой, вот ведь, зер-зер шлехт, очень плохо. Потому как все вроде бы просто и сложно одновременно. Как водится, само собой.

Цель-то какая? Рихтиг, Отрадный, а он идет почти сразу за Кротовкой, там еще километров десять и все, на месте. То есть к цели своего путешествия Хаунд движется с весьма серьезной скоростью. Только есть проблема. Целых пять хорошо вооруженных проблем, где главная – Кот. Они рождают шестую, само отсутствие свободы и все остальное. Сегодня они доберутся до Кротовки, если не смоет все быстрее и быстрее настигающим дождем. Небольшая передышка, Кот распродаст часть товара на месте и вперед, топать дальше. И если к вечеру вся их шайка-лейка притопает в Отрадный, то проблему придется решать как-то очень быстро. И жестко.