Дмитрий Манасыпов – Мэдмакс (страница 51)

Сам психокинетик, чертова непонятная тварь, наружу не совалась и то хлеб.

Группа торчала возле грузовика, справедливо полагая — есть время отдохнуть, так стоит поспать, чем и занималась по очереди.

Мэдмакс, отыскав еще несколько журналов, старательно искал в них что-то важное, какую-то подсказку к сотворенному тут, но пока не находил. Но рук он не опускал, надежды не терял и, вообще, пытался найти хотя бы что-то.

Листы пейперпласта, вечные и не убиваемые без воздействия высокой температуры, либо какой-то кислоты, прятали в своих аккуратно заполненных листах разгадку. Во всяком случае ему сильно этого хотелось, ведь рисковать жизнями ребят — непростительно, Белый бы уж точно не простил.

— Командир? — проворковала явно довольная Рэд.

Её «командир», произносимое все чаще, сперва заставляло нервничать, ища подвох, а потом… А потом Мэдмакс привык и, не пропуская мимо ушей, относился очень спокойно.

— А?

— Отыскал чего?

— Ты спрашивала.

— Мало ли…

— Нет, не отыскал.

— Ну, тогда ищи.

И принялась за собственное развлечение — очередному поиску в медблоке чего-то интересного. Таким макаром Рэд прошерстила перевязочную, две палаты, изолятор и добралась до кабинета физпроцедур. Не сказать, что поиски принесли что-то серьзное, но мелочишку красная отыскала. И, говоря честно, мелочишка казалась не просто ерундой, а весьма даже неплохим приработком к основной задаче и даже чем-то чуть большим.

Любая военная часть всегда наполнена невидимыми глазу мелочами. Тогда, перед Полуночью, они, как и такие же мелочи в гражданской жизни, казались… сами собой разумеющимися. Сейчас, в мире, где обычная ложка из нержавейки ценилась намного дороже, мелочи приобрели особую цену. Поешь кашу деревянной, сломай несколько штук таких же и нержавейка покажется, драгоценностью.

Мэдмакс не знал — откуда у Альянса брались нормальные стволы, но подозревал, что из таких же, как местное, хранилищ. Патронные гильзы и пули, покрышки и шины, оптика, обмундирование, все это еще имелось. Также, как остатки киберов, техники, электроники… Имелось, не производилось и потихоньку расходуясь — приближало их всех к настоящим темным векам.

А потому ценность любой мелочи, даже самой обычной вилки, найденной в тумбочке на посту дневального, становилась гораздо иной.

Рэд, прошерстив охраняемый уровень, отыскала немало мелких, и не особо, богатств, легок продаваемых на рынке.

Пять развлекательных книжонок, в ярких обложках, с крутыми героями и обязательными красивыми девами на фоне каких-то корявых уродов, совершенно не напоминающих ни тварей Прорывов, ни некро, ни даже Солдат Полуночи.

Две хороших расчески, одну даже круглую, обозвав ту массажкой. Ножницы, канцелярские и еще какие-то, заставившие Рэд довольно улыбаться, когда она обозвала их «филировочными».

Самый настоящий набор цветных карандашей, упакованных в жестяную коробочку, сохранивших свое радостное яркое наполнение.

Несколько наборов самых настоящих бритвенных станков, пластиковых, с острыми лезвиями, шуршащих упаковкой. Одну красновласка отдала ему и Макс был благодарен. Бриться опаской, имевшейся в рюкзаке, он не любил. Чересчур хорошо помнил — как такими резались пацаны в его бараке Фабрики.

Две пачки обычной бумаги…

— Ты мародерка, — сказал Макс, отрываясь от чтения и рассматривая очередную находку, самый настоящий электроутюг. — Судьба висит на нитке, а думаешь о прибытке.

— Есть такое дело, — Рэд даже не спорила. — Мне, знаешь ли, иногда надоедает рассуждать — на что бы завтра пожрать.

— Угу, — Мэдмакс кивнул, — ты, когда в следующий раз отправишься себе красные перчатки с сапогами заказывать, для парадных выходов, не забывай об этом.

— Я ж женщина, в конце концов! — возмутилась Рэд. — Мне хочется яркого в жизни, красоты и вообще!

— Про вообще и не поспоришь, — Макс усмехнулся. — А дома, так, ради любопытства, ты тоже в коже щеголяла при любой возможности, либо, не знаю, истребляла лис в округе?

— Много ты понимаешь в лисьем мехе, — фыркнула Рэд, — из них, знаешь, какие жилеты делать можно красивые? И шапки. И…

И замолчала.

— Извини, — сказал Макс, — не хотелось напоминать.

— Ты не виноват, — Рэд упаковала утюг в рюкзак и села, вернувшись к своему рису с бараниной. — Наше прошлое у всех разное и очень одинаковое, ты же знаешь.

Макс знал. Верил, что так и было.

— Ах ты, мать твою, засранка, иди сюда!

Машка, сидя под домом, выходить не собиралась. Отчим лютовал, орал, кидал дома все подряд, куда тут выходить? Да и на засранку откликаться не хотелось. Крещеное имя уже давно никто не произносил, и не потому, что боялись, а потому, что некому… Мама-то умерла, братишки тоже, сгорели вместе с ней в непонятной лихорадке, пожалевшей только отчима с Машкой.

Волосы вот, волосы у нее из рыжеватых стали совсем красными и приходилось постоянно кутать голову в платок, носить капюшон и всяко разно не показывать гриву, буйно прущую после выздоровления.

Отчима зараза подкосила, из крепкого лесовика-охотника, в одиночку ходившего на медведя, превратился в сущий скелет, едва обтянутый сохранившимися мускулами. Только характер никуда не делся, только стал хуже. Машка дома появлялась все реже, постоянно пропадая в курятнике, у свиней, на огороде с палисадником и со страхом думала о надвигающейся осени. Тогда-то никуда не деться.

— Сука мелкая, ведьма поганая, куда дела?!

А она ничего и не девала, так-то…

Отчим, как похоронили домашних, покатился. Все меха, собранные в несколько лет, пошли в ход. Лавка-обмен-пьянка и так каждый день.

— С чего мне чо делать, а? За-ради кого? За-ради этой, что ли, стервы мелкой?!

«Мелкая стерва», по-перву вытаскивающая его из кабака, скоро перестала ходить в село. Как-то даже поняла — надеется, что отчим, возвращаясь в потемках домой — сковырнется с камешков, лежащих поперек речушки и помрет. Одной хотя бы не так противно, хотя и страшно. Но отчим, шатаясь как березы под ветром, упорно притаскивался каждый вечер, дрых до обеда и уходил снова.

Вчера, не помня, видно расколотил прихваченную бутылку, когда шел, а сейчас решил — она, Машка, виновата. Вот и орал.

А орать, к сумерками ближе, проснулся-то он поздновато, сейчас лучше не стоит. Даже Машка это помнила, хоть и считали ее несмышленой дурехой, годной только за скотиной да птицей ходить, воду носить и возиться с её проклятой глиной. Этого не отнять, Машка любила лепить из глины. Только ничего, любовно сделанного, не осталось.

Отчим, как закончились похороны, взял и разбил, наплевав на ее просьбы со слезами. Что с нее, с дуры, взять, верно? Мать померла, а она над игрушками своими ревет!

— Не кричи ты, дурак… — Машка сжалась под домом.

Отчим орал. Кидался, доколачивал неразбитое, шумел, а…

А прямо вот, пара десятков шагов — и лес. Настоящий, кондовый, темный.

Лес начал забирать сельчан давно, сразу, как мир накрыла Полночь. Лес, кормивший много-много поколений, уступавший настырным людям кусок за куском, отдающий мясо, пушнину, ягоды, грибы, валежник, здоровые сильные деревья, после страшной войны, разорвавшей не только людские жизни, но и весь мир полностью, решил вернуть долги. Забрать самым главным средством платежа — кровью и жизнями.

Отчим, без промаха бравший рысей, лис, иногда забредавших росомах, выходивший на кабанов, медведя и лосей, иногда возвращался бледный, как смерть. Ему везло, удача, врожденное чутье и смекалка с опытом, полученные от сгинувших в лесу отца с братьями, выручали. Говорили, что отчим ходил в лес в одиночку не из храбрости, а из хитрости да подлости. Мол, порой не находили охотников, проверявших соболиные ловушки, капканы и звероловные ямы вовсе не из-за порождений Леса, выбиравшихся наружу все чаще, а из-за…

Из-за ее, Машки, отчима, обустраивавшего свои делишки тонко, умело и надежно. Мол, концы в воду и все, списали на тварей, живущих в чаще.

Но Машка в это как раз не верила. Отчим лесовиком был честным, настоящим. От того и шрамов на нем имелось — не чета большинству мужиков из села. От разодранного плеча с половиной спины, когда пришлось валить медведя-пестуна, накинувшегося со спины и до двух длинных, идущих через все лицо в подарок от странной лесной кошки.

Только сейчас какая разница до прошлых подвигов? В последний поход, затянувшийся на неделю, отчим приволок с собой непонятную заразу, сведшую в могилу четыре людские души.

А сейчас, залив печаль-беду со вчерашнего вечера и не найдя дома продолжения, отчим вытворял немыслимое — орал, бесновался и поминал черта через раз.

— Молчи, дурень… — Машка шептала и надеялась — послушает.

Хутор их стоял на выселках, так уж вышло. И, несколько раз, приходилось отсиживаться в толстенном срубе, отстреливаясь от странных существ, приходящих из темноты чащобы. Но отчим не хотел переселяться, не желал оставлять собственный дом, позволявший, вдобавок, делать дела с казенными людьми из Пармы. Те, приезжая два раза в год, приходили к отчиму ночью, шептались в погребе, хранящем в плотных сундуках меховую рухлядь, договаривались о чем-то, били порукам и расходились довольные.

Сельский исправник, присланный из Пармы, все хотел подловить отчима на чем-то, порой кружил вокруг вороном, но… Три старших брата Машки, уже ходивших порой с отчимом в недалекие походы, в такие дни сидели в секретах по рощицам, ведущим на хутор. Знай себе, куковали, свистели да пели птичьими голосами, не давая никому приблизиться незамеченными.