Дмитрий Лоом – Виртуальный Питер 2099 (страница 1)
Дмитрий Лоом
Виртуальный Питер 2099
«Санкт-Петербург – город магический. Именно его уникальная аура, это странное смешение величественной архитектуры и сырой, почти мистической атмосферы, вдохновило меня на создание этого романа.
Мне в голову пришла простая, но захватывающая мысль: а что, если совместить мрачный киберпанк с призрачным Петербургом? И добавить к этому классическую детективную интригу, чтобы было ещё интереснее?
В эту книгу я вложил немало знаний, очень много сил и, конечно, частичку души. Надеюсь, тебе, мой читатель, понравится это путешествие по виртуальным улицам Северной Пальмиры»
18.11.2025
Пролог: Статистика
*Запись с пиратской радиостанции «9-й канал», изъятая из эфира через 37 секунд после начала вещания. Цифровой шум, фрагменты аудиодорожки восстановлены. Источник передачи установить не удалось, используется маскировка протокола «Цифровой Ангел».*
(Эфир 9-го канала. Статичный шум. Мерцающий логотип. Голос диктора – хриплый, механический, с искажениями, но лишенный синтетической плавности корпоративных анонсов. В нем слышны усталость и ярость.)
«Добрый вечер, Северная Пальмира.»
Пауза, слышен только гул и отдаленный вой сирены где-то над крышами.
«Если бы вы могли увидеть наш город сейчас, с высоты… но нет, лучше не видеть. Он похож на больного, которого подняли с постели и нарядили в чужое, яркое тряпье. Новые башни, эти… «сваи», вбитые в небо, тянутся к облакам, словно хотят проткнуть их и сбежать. Они сверкают, как стерильные инструменты. Голографические фасады транслируют обещания: «VKV – перезагрузи свою жизнь!», «Нейро-Сеть – твой идеальный партнер!». Они говорят о будущем, в котором нет места сырости и тлению. Но это ложь. Это просто новый код, написанный поверх старого, который продолжает проступать, как кровь сквозь бинты.»
«Всё, что было у города настоящего, – всё это ушло под воду. Затопленные набережные – это не память о катастрофе. Это диагноз. Мы медленно погружаемся. По Невскому, если присмотреться, плавают не листья, а осколки витрин и тени прошлой жизни. И кажется, что это не они смотрят на нас с высоты, а их темные двойники из мира-наизнанку, из того Питера, что утонул, тянутся к нам своими холодными пальцами-огнями.»
На фоне – приглушенные крики, нарастающий гул полицейских дронов. Слышен щелчок, будто кто-то переключил источник аудио прямо в эфире.
«Тени сгущаются. Воздух пропитан страхом и солёной сыростью Финского залива. Они исчезают. Сотни. Без следов. Власти молчат. Смольный – пустой фасад. Где ваша защита? Где ваши гарантии?»
Еще один щелчок. Голос на секунду становится чище, менее искаженным, в нем проскальзывают нотки личной ярости.
«Родственники выходят на улицы. Их голоса тонут в гудении роторов. «Верните их!» Но ответа нет. Только тишина. Такая же глубокая, как вода в наших каналах.»
Звук мощного электрического разряда.
«Может, это новый синтетический наркотик? Или что-то… хуже?»
Голос снова становится шепотом, возвращаются помехи.
«Наши источники… есть одно место. Старая больница в Коломягах. Официально – на реконструкции. Неофициально… туда лучше не смотреть. Там пахнет не лекарствами, а озоном и свежей кровью.»
Резкий, обрывистый сигнал.
«Иногда мне кажется, что эти новые здания не построены, а… выращены. Что это не архитектура, а чужая, кристаллическая форма жизни. А мы – просто плесень на теле этого нового мира. И они методично, без злобы, по своей программе, очищают от нас свою кожу.»
Слышен стук клавиш, быстрый и профессиональный.
«9-й канал продолжает… нас уже нашли. Но будьте осторожны. Смотрите в оба. Ночной город не спит, он притворяется мёртвым…»
Аудиодорожка обрывается нарастающим белым шумом. Последнее, что можно разобрать – отдаленный, металлический скрежет, словно по гранитной брусчатке протащили огромный стальной ящик.
-
Глава 1: Дождь и зонты
Дождь. В Петербурге он шёл всегда, но к 2099 году изменился, как изменилось всё вокруг. Стал кислотным, навязчивым, вечным. Он не очищал, а разъедал, стекая с неоновых вывесок в чёрную воду каналов, смывая чужие грехи с брусчатки, под которой лежали кости старого города. Того, что был до Затопления.
Иногда, глядя на струи дождя за окном, мне чудилось, что реальность мигает. Словно кто-то переключает кадры в гигантском проекторе. На мгновение возникали провалы – чёрные квадраты на месте зданий, мерцающие контуры там, где должны быть люди. Пиксели сбоили. Может, это было последствием Катастрофы, а может, город всегда был лишь картинкой, и теперь краска начала слезать.
Я смотрел из своего окна на Мойке. Улица-канал. Вода поднялась тогда, десять лет назад, неожиданно и беспощадно, как кара. Не просто наводнение – конец света в масштабах одного города. Хлипкие дамбы не выдержали, и Финский залив хлынул в улицы.
Мы были в метро, когда это случилось. Лена и я. Ей был 31 год. Она носила светло-бежевое пальто, которое я потом ненавидел всю оставшуюся жизнь, потому что его цвет стал цветом последнего, что я увидел перед тем, как её забрала вода. У неё были волосы цвета спелой пшеницы – она всегда смеялась, когда я так говорил, утверждая, что это пафосно. А ещё у неё была родинка над левой бровью, крошечная, почти невидимая.
Я держал её за руку, когда хлынула первая волна. Кто-то кричал, кто-то молился. А она смотрела на меня – не со страхом, а с каким-то странным, пронзительным пониманием. Как будто знала. Как будто видела эти провалы между реальностями и понимала, что один из них вот-вот поглотит её.
Я не спас её. Мои пальцы разжались. Не от страха – меня сбил с ног человеческий поток, обезумевшее месиво из тел и страха. Я видел, как её светлое пальто мелькнуло в толпе и исчезло в черном провале тоннеля. Последнее, что я услышал – не крик, а тихий выдох, похожий на шепот: «Прощай».
Её так и не нашли. Иногда в толпе мне мерещился её силуэт – на мгновение, прежде чем пиксели снова складывались в лицо незнакомки. Иногда я ловил себя на том, что ищу её в этих провалах реальности, надеясь, что она просто оказалась в другом кадре, в другом слое этого рушащегося мира.
Я ненавидел эту воду. Ненавидел этот вечный дождь, который напоминал мне о том, что от меня осталось – сырая скорлупа, болтающаяся между прошлым, которого нет, и будущим, которого не будет. По набережным теперь плавали на дрянных лодчонках, а в затопленных подвалах старых дворцов ютились те, кого город решил больше не замечать. Как и меня.
В таком городе есть два типа людей: те, кто промокает до костей, и те, кто продаёт зонты. Я продавал правду. Может быть, втайне надеясь, что когда-нибудь найду и свою – о том, почему она не успела выйти из того вагона. И почему иногда мир выглядит так, словно его рисуют на скорую руку.
Товар не первого свежести, спрос невелик, но конкуренции почти нет. Остальные детективы давно стали придатками к полицейским алгоритмам. Их блестящие машины видели всё: ДНК в луже, тепловой след, кредитную историю. Но они были слепы. Не видели дьявола в деталях. Не чувствовали вкуса лжи. Не знали, как пахнет страх в затопленном метро. И не замечали провалов – тех самых чёрных дыр в реальности, где терялись люди.
А я… я всё ещё верил в провалы между пикселями. В шёпот за стеной. В тень, которая легла не туда. Может быть, потому, что я надеялся – однажды среди этих теней мелькнёт её силуэт. Настоящий, а не сбой в матрице.
Меня зовут Даниэль Огненный. Бывшие коллеги звали «Огонь». Те, кто приносил деньги, звали «мистер Огненный». Тридцать восемь. Вдовец. Бывший следователь, выброшенный за ненадобность и излишнюю принципиальность. Теперь – фриланс-расследователь и профессиональный циник. Мой офис – бывшая коммуналка на Мойке, откуда было видно, как в воде отражаются призраки империи. И мои призраки.
Виски? Только если лёд правильно звенит о стакан. Судоку? Единственные цифры, которые ещё имели смысл.
Моя философия была простой, как выстрел:
– Каждая привычка – гвоздь, на котором висишь над пропастью.
– Каждый стакан – пятнадцать минут забвения.
– Каждая разгаданная загадка – доказательство, что ты ещё не окончательно сломан.
И вот, в тот вечер, когда я думал, не пора ли и мне раствориться в питерском смоге, в мою дверь вошла она.
Бесшумно. Это было первое, что я отметил, на секунду протрезвев. Бесшумно, несмотря на каблуки, которые должны были стучать по старому паркету. Они отбрасывали ядовитые блики под светом неоновой вывески «Д. Огненный. Частный детектив», мигавшей, словно в агонии. Воздух с лестничной клетки, пропахший сыростью и чужими жизнями, на мгновение сменился другим запахом. Нет, не духов. Холода. Чистого, разреженного холода, будто с ледяных полей залива.
– Мой муж пропал. В больнице на холме, – сказала она.
Голос был ровным, без дрожи. Но в нём слышался стальной призвук, словно провели лезвием по хрустальному бокалу.
– Вам знакомо это место, мистер Огненный?
Я медленно, с театральной неспешностью, отодвинул стакан с виски. Жидкость колыхнулась, и в ней отразилось моё лицо – изможденное, с мешками под глазами, в которых, казалось, осела вся грязь Северной Пальмиры.
– А вам знакомо моё имя? – спросил я, и голос показался чужим, сиплым от дыма и усталости.
– В городе говорят, вы… последний, кто ещё ищет правду в провалах. – Её губы сложились в улыбку. Холодную, как лезвие скальпеля. – Зовите меня Екатерина. Екатерина Тень.