Дмитрий Липскеров – Феликс убил Лару (страница 24)
– Мы русские цирковые артисты!..
– Советские! Наша трупа работала в Кракове, когда все случилось, – уточнила жена. – Так мы в Польше остались доживать.
– А Сталин Троцкого убил! – зачем-то сказал Абрам.
– Знаем. Но мы ни при чем! – улыбнулся старичок.
– И я ни при чем! – Говядина была мягкой – грудинка, с прокладкой нежного жира. – Я про Христа.
– А у нас сын был. Молоденький. Офицер! – рассказала старушка. – Погиб как-то странно в чужой стороне, – она достала беленький платочек и промокнула кукольные глаза. – Давно уже. Нормального роста, даже выше вас, женатый. А внуков не успел…
Абрам вопросительно уставился на них:
– Разве у лилипутов бывают дети?!!
– Мы не лилипуты! – мальчишечьим злым голосом выкрикнул старичок. – Мы маленькие люди! Не гномы, не мальчики-с-пальчики, не смурфики! Просто маленькие люди!
– Миль пардон! – извинился Абрам.
– Маленькие люди!.. – поддержала мужа старушка. – И не изъясняйтесь дурными фразами, неуместными в этом доме! По-французски он! Скажите еще «данке-шманке-обниманке»! Француз!..
– Простите, – покраснел Фельдман. И что он так к этим людям? Вероятно, произошедшее двумя днями ранее напугало его так сильно – столько могущественных мира сего – а здесь два пожилых ребенка и мясо. Как будто расслабился он, избежал нехорошего. – Еще раз простите…
– Говорите по-французски? – спросил хозяин.
– Да, – признался Абрам Моисеевич.
– Видишь, Лара, человек просто говорит по-французски. Ничего дурного он сказать не думал. Он извинился на французском. Ты просто на нервах. Дать тебе валокордин?
– Не надо, Феликс! Все со мной будет хорошо. Сашу вдруг вспомнила…
Хозяева развели самовар с шишечками, поставили на стол простенькое печенье и пакетики с заменителями сахара.
Когда они уходили из труппы им вскладчину подарили целую коробку с такими пакетиками. К неоплачиваемой пенсии. С настоящим сахаром в мире обстояло совсем плохо. А директор Лазарь Лазерсон от лирических чувств отдал семье лилипутов миниатюрный мотоцикл с коляской – собственность цирка, – на котором они выступали семейным номером… На нем и ездили цирковые пенсионеры по сию пору, добывая пропитание на небольших местных ярмарках. Жонглировали кеглями и кольцами, смешили, изображая детей, ходили на руках и все такое, чему были обучены. У них имелись даже собственные плакаты, отпечатанные типографским способом, на которых по-польски было напечатано разноцветными буквами, что семья маленьких людей Бычковых развлекает польских детишек и их родителей.
– Непростая жизнь! – посетовал Фельдман, зевая в ладошку и сдерживая организм, чтобы не заснуть.
– Если ночевать останетесь, – прикинула Лара, – то за все про все… Тогда с вас тысяча пятьсот злотых!
Абрам тотчас расхотел спать. Думал, что маленькая старушка шутит, но у старика в маленьком кулачке был зажат маленький пистолетик, глядящий дулом прямо в левый глаз гостю.
– Бутафорский?
Феликс выстрелил в потолок. Сверху посыпалась щепа.
Последний раз Абрам Фельдман видел живые деньги много лет назад. И то пару мелких купюр. Он судорожно думал, как выпутаться из такой неожиданной ситуации. Еще он понял, что мир стал таким странным, перемешанным во всех смыслах. Страны перемешались с их границами, а особенно внутреннее устройство людей перестало прогнозироваться. Нет более понятия «хороший человек», как нет и «плохой». Нет границ четких между добром и злом. Добро покрывает зло как копировальная бумага. Пишешь доброе – а на конце все превращается в зло. И лилипуты тому пример. Накормили, рассказали о самом сокровенном – а сейчас, если он не расплатится, застрелят его, а потом, не дай Господь, да прибудет с Ним благость всего созданного, съедят кошерное тело еврея. Хотя какое оно кошерное, когда сей час не кошерной убоины наелся, а два дня назад… Он щелкнул замками и открыл саквояж. Сверху постиранных вещей лежал конверт, от которого исходил едва слышный запах клубного парфюма. Абрам приоткрыл бумажный козырек и увидел в нем купюры… Так вот что имел в виду человек, провожающий его из клуба Янека Каминского. Гонорар! Он сказал: «Гонорар»!
– Давайте все, что есть! – потряс пистолетом Феликс.
– Деньги? – уточнил Абрам.
– Есть что-то еще?
– Есть. Одежда, цицит, тфилин, личные штучки. Все белье стираное. Вы просили полторы тысячи злотых, они у меня есть. – Фельдман отсчитал из конверта сумму, не доставая его из саквояжа, и протянул купюры Ларе. Она ловко их проверила крохотными пальчиками с аккуратно подстриженными ноготками, и по ее глазам было видно, что она желает отобрать все, но пока еще не решилась окончательно на грабеж. – А вы сами в кого верите?
– Ни в кого, – отозвался Феликс, все еще уверенно сжимая рукоять пистолета.
– А что про Христа спрашивали?
– Для разговора…
– Значит, не верите в Него?
– Ни в кого! – подтвердила Лара.
– Значит, ваш сын Саша… Э-э-э… Бычков, правильно? Так получается, что сынок ваш сейчас нигде. Не встретитесь вы с ним никогда. Получается, что смысла в жизни нет, что не существует Всевышнего, который подарил вам, лилипутам, нормальное человеческое дитя!..
– Маленькие люди! – вскричал Феликс, но сейчас его рука с оружием, то ли от усталости, то ли от горькой жизни маленького человека, то ли еще отчего, бессильно опустилась под стол. – Маленькие…
– Вы – да! Вы маленькие! Но ваш сын родился и вырос в нормального человека, в солдата и, получается, погиб без чьей-то воли и за так, и вся сложная коллизия случилась сама собой, без замысла и архитектуры, в честь небытия?..
– Ваш народ распял Христа, – плакала циркачка Лара, выронив деньги на пол.
– Полно вам! Верьте в любого Создателя, в любой Завет, даже Новейший! В Аллаха и Будду! Не дайте Саше Бычкову сгинуть в Ничто. Ничто бесплатно – цену имеет лишь знание и память.
Феликс выронил пистолет, закрыл лицо рукой и тоже заплакал как маленький старенький мальчик.
– Выйдете из деревни – там сплошь вдоль дороги маковые поля заброшенные, рассказала Лара. – Мак сейчас поспел. Проголодаетесь – мак накормит.
– Спасибо за угощение, – улыбнулся Фельдман и вновь щелкнул замками, закрывая саквояж. – И правда, пойду я.
Его не задерживали более, и Абрам Моисеевич быстрым шагом пошел прочь из деревни. Метров через сто ему послышались два щелчка. Он еще ускорил шаг, решив, что Феликс убил жену Лару, а потом застрелился сам. Ушли на встречу с сыном. Или лилипуты печь разжигают сухими щепками, а они трескаются под огнем, постреливая.
Лилипутка Лара рассказала правду. По обеим сторонам дороги к Блявицу, где имелись две синагоги, одна маленькая и старенькая, а другая огромная, современная, действительно простирались маковые поля, испускающие в этот чрезмерно реальный мир легкий дурман, превращающий момент банальной жизни в легкую приятную летнюю прогулку. Фельдман хоть и помнил о своей телесной нечистоте, но в дороге он преисполнился приподнятого состояния души, в которой оживала уверенность, что все грязное смоется, а то, что чисто само по себе, никогда не испачкается. В Блявице он рассчитывал на теплый прием единоверцев и огромную микву желал испытать. А послезавтра Шаббат, и он выпьет и поест кошерного, предварительно вдумчиво помолившись… А потом – в Тель-Авив, к его царице Рахили… От мечты исполнить долг соблюдающего, от близости свершения желаемого вновь обрести чистоту, жизнь уже не казалось такой непредсказуемо опасной, и Фельдман шел по ней с комсомольской уверенностью.
К вечеру он свернул вглубь насаждений мака, смял еще сочные стебли, устроив себе нечто вроде лежанки, нарвал головок с коронами, будто поотрывал головы эльфам и феям, почистил их, посыпав внутренности заменителем сахара украденным у лилипутов в счет оплаты, а потом съел, поморщившись от приторного вкуса. У него имелась в саквояже бутылочка, которую он умудрился незаметно наполнить водой из ведра у маленьких циркачей. Абрам сделал глоточек и подумал, что надо съесть еще немного, чтобы задать желудку работу на ночь, чтобы производили кишки тепло для тела путем сжигания калорий. Почем опиум для народа?.. Он засунул горсть семян в рот, пожевал – и услышал неприятный, гадкий звук сломавшегося зуба. Абрам немедленно выплюнул содержимое в ладонь, отделил от мака сломанный зуб – пятерка, не улыбнешься теперь, – а еще обнаружил некий малюсенький камешек, который стал причиной драмы на маковом поле. Фельдман хотел было зашвырнуть каким-то образом попавшее в маковую голову инородное тело в поле, но что-то его остановило, и в гаснущим свете вечерней зари, в ее всполохах, он попытался разглядеть инородца, сделавшего его рот неполноценным. Покатал крупинку, похожую на круглый черный перец, между большим и указательным пальцами и старательно вгляделся в нее. Одно он понял: что это не спрессовавшийся мак, и вообще даже не растительного происхождения штука. А еще – что находка и не камень вовсе, а скорее металл, тяжелый для своего размера, сверкнувший в последнем всполохе вечера золотым отблеском…
Фельдман вытащил из саквояжа часы-луковицу с репетиром, открыл заднюю крышку с надписью «А роза упала на лапу Азора» и спрятал в них свою необычную находку. Он долго и усердно молился перед сном, а потом всю ночь крепко проспал. Было у него краткое видение о дантисте, который просверлил ему зуб до нерва. Абрам охнул от боли, но не проснулся прежде, чем лучи солнца не резанули по его глазам.