Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 25)
— Лиз, — я отодвинулся от Жеки. — Лиз, ты это видишь?
— Вижу, — её голос был тихим, напряжённым. — Саша, что происходит?
— Симбиоз, — я смотрел на свою руку, на борозду, из которой я отрезал полоску. Она уже затянулась — не зажила, а именно затянулась, как рана на дереве затягивается корой. Новая ткань на месте среза была более тёмной, более плотной. Моя рука регенерировала за счёт… за счёт чего? За счёт Жеки? За счёт связи?
Система выдала очередное сообщение, и на этот раз оно было тревожным:
Семьдесят три процента. Граница размывается. Я не просто зашил ему артерию — я создал живой мост между двумя организмами. Моя проклятая ткань стала проводником, каналом, по которому аномальная энергия текла от меня к Жеке и обратно. Я давал ему силу. Он давал мне… жизнь? Биологическую энергию? Его молодость утекала ко мне, а моё проклятие перетекало к нему?
— Жека, — я схватил его за плечо. — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Рука не немеет?
— Нет, — он посмотрел на меня, и я заметил в его глазах что‑то новое. Не страх. Не боль. Сила. Странная, не свойственная ему уверенность. — Я чувствую… я чувствую, как бьётся твоё сердце. Оно бьётся неровно. Иногда замирает. У тебя что‑то с сердцем, Доктор?
— Карцинома левого желудочка, — ответил я прежде, чем успел прикусить язык. Проклятый симбиоз. Он не только делился энергией — он делился информацией. Жека чувствовал моё сердце, потому что моя ткань, вшитая в его сосуд, стала продолжением моей нервной системы.
— Ерунда, — Жека вдруг улыбнулся. Это была не та ухмылка гопника с района, привычная и наглая. Это была другая улыбка — уверенная, спокойная, почти хирургическая. — Починим. Мы же врачи, верно?
Мы. Врачи. Жека Костромин, гопник с района, только что назвал нас врачами. Во множественном числе. Моя ткань, вшитая в его артерию, переписывала не только его сосудистую систему, но и его личность. Или, может быть, просто открывала то, что в нём всегда было спрятано под слоями бравады и уличного жаргона. Кто знает, кем был Жека до того, как улица сломала его и вылепила из него того, кем он стал?
— Лиз, — я повернулся к ней. — Мне нужно его поднять. Он должен идти. И я должен идти. Если симбиоз продолжит развиваться, я смогу… я не знаю, что я смогу. Но мы должны добраться до осколка.
— Саша, ты в курсе, что ты сделал? — Лиза смотрела на меня, и в её глазах я видел не осуждение, не страх — я видел отчаянное, жгучее понимание. — Ты создал ещё одного носителя. Ты заразил его.
— Я спас ему жизнь, — возразил я.
— Ты спас ему жизнь ценой его человечности, — ответила она тихо. — Саша, посмотри на его руку.
Я посмотрел. Обрубок Жеки, который минуту назад был рваной, кровоточащей раной, теперь выглядел иначе. Тёмная, пульсирующая ткань — моя ткань — закрыла рану, образовав подобие крышки. Но она не остановилась на этом. Она росла. Тонкие, чёрные нити тянулись от шва вниз, к месту, где раньше была кисть Жеки. Они переплетались, уплотнялись, формируя… что? Пальцы? Нет, слишком рано. Но контуры будущей структуры уже угадывались. Моя ткань строила ему новую руку. Или, точнее, копировала мою.
Система:
— Пятнадцать минут, — пробормотал я. — Через пятнадцать минут…
— Что через пятнадцать минут? — Жека встал на ноги. Он стоял — ровно, уверенно, без шатания. Кровопотеря, которая должна была приковать его к полу на сутки, словно испарилась. Симбиоз работал в обе стороны: я давал ему аномальную энергию, а он… он отдавал мне что‑то взамен. Его молодость? Его жизненные силы? Я не знал. Но моё сердце — больное, изношенное — вдруг забилось ровнее. Тупая, ноющая боль в левом желудочке отступила. Опухоль никуда не делась, но давление на ткани ослабло. Будто кто‑то подложил подшипник в расшатанный механизм.
— Ничего, — я закусил губу. — Идём. Веди нас к завалу.
Жека кивнул и двинулся по коридору. Я заметил, как изменилась его походка — раньше он шаркал, сутулился, двигался как загнанный зверь. Теперь он шёл прямо, широко, уверенно. И его обрубок… его обрубок больше не капал чёрной жижей. Он был сухим, тёмным, и на его конце формировались грубые, угловатые отростки, похожие на суставы пальцев.
Лиза катила мою коляску молча. Я слышал её дыхание — ровное, контролируемое. Она не задавала вопросов. Она знала, что вопросов сейчас больше, чем ответов, и что каждый новый ответ порождает десять новых вопросов. Она просто делала свою работу — вела, светила, держала ключ наготове. Моя железная Лиза.
Коридор расширился. Мы вышли в небольшой зал, похожий на распределительный узел. Трубы, вентили, ржавые лестницы, уходящие вниз. И завал — гора бетона, арматуры и земли, перегородившая проход. За ней, если верить Системе, находился четвёртый сектор. Пятый осколок. Наследие моего отца.
Жека остановился перед завалом. Его обрубок дёрнулся, и я увидел, как отростки на его конце шевельнулись — будто пальцы, ощупывающие воздух.
— Вот, — сказал он. — Здесь. Дыхание. Слышишь?
Я прислушался. Да, за завалом что‑то было. Тяжёлое, мерное, низкое гудение. Не дыхание — вибрация. Как будто гигантский трансформатор гудел за стеной, пропуская через себя колоссальный заряд. Пятый осколок. Он был там, за бетоном, и он пел. Пел на частоте, которую я не слышал ушами, но чувствовал костями.
Система:
'СИГНАТУРА ОСКОЛКА_05: 94 %
РАССТОЯНИЕ: 12 м
СОСТОЯНИЕ: АКТИВЕН, ИЗОЛИРОВАН
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КОНТАКТ НОСИТЕЛЯ С ОСКОЛКОМ МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ НЕОБРАТИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ'
Двенадцать метров. Двенадцать жалких метров бетона и арматуры отделяли меня от того, что было спрятано. От того, что могло — или не могло — остановить мою опухоль, очистить моё проклятие, дать ответы на вопросы, которые я носил в себе четверть века.
— Нужно разобрать завал, — я посмотрел на Лизу, на Жеку, на свою каменную руку. — Лёха наверху. Света. Нам нужны инструменты. Лопаты. Лом. Что угодно.
— Саша, — Лиза присела рядом с моей коляской. — Посмотри на меня.
Я посмотрел. Её серые глаза были спокойными, ясными, абсолютно осмысленными. В них не было паники. Не было ужаса. Была та самая, знакомая, несокрушимая решимость, которая заставляла её работать по двадцать часов в реанимации, не есть, не спать, не сдаваться.
— Мы дойдём, — сказала она. — Мы всегда доходили.
В этот момент Жека, стоявший у завала, издал странный звук. Полувскрик, полувсхлип. Я обернулся.
Его обрубок — тот самый, который я зашил своей плотью, — полностью закрылся. Тёмная, блестящая ткань покрыла весь правый бок Жеки от плеча до локтя. И она приняла форму. Конкретную, узнаваемую форму.
Моей руки.
Обрубок удлинился, утолщился, обзавёлся пальцами — короткими, угловатыми, с притуплёнными когтями. Точно как моя левая, каменная клешня. Только правая. Зеркальное отражение. Жека Костромин стоял передо мной, и его новая, выросшая из моей плоти рука была чёрной, обсидиановой, с пульсирующими фиолетовыми венами, идентичными моим. Она была его. И моей. Одновременно.
Жека поднял эту руку. Посмотрел на неё. Медленно, с ужасом в глазах, сжал кулак. Пальцы — чёрные, каменные, нечеловеческие — сомкнулись с тихим скрежетом. Когти царапнули друг о друга, высекая сноп фиолетовых искр.
— Ты… — его голос дрожал. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел отражение — своё отражение. Два хирурга, две проклятые руки, одна аномальная нить, связывающая нас, как пуповину. — Ты заразил меня, Доктор. Теперь я часть тебя.
Я молчал. Потому что он был прав. Я заразил его. Моя плоть прижилась, создала симбиоз, и теперь Жека Костромин, гопник с района, нёс в себе кусочек моего проклятия. Он стал продолжением меня. И я — продолжением его.
Глава 15
Жека Костромин обернулся, и его новая рука — чёрная, обсидиановая, с пульсирующими фиолетовыми венами — скользнула по воздуху с тихим, зловещим свистом. Он смотрел на свои пальцы, на грубые, притуплённые когти, с тем особенным выражением, которое бывает у человека, потерявшего конечность и вдруг получившего взамен нечто пугающее, незнакомое, но обладающее абсолютной, первобытной силой. Моя плоть прижилась в нём. Симбиоз завершился. Граница между нами размылась, и теперь я физически ощущал каждый его вдох, каждый удар его сердца, каждый всплеск адреналина в его крови. Он был моим продолжением, а я — его якорем.
— Идём, — бросил я, хватаясь за подлокотники кресла. Левая рука, моя персональная кувалда, тяжело скользнула по коленям. Боль в левом желудочке утихла, но я знал, что это лишь временная передышка. Опухоль никуда не делась, она просто затаилась, ожидая, когда я расслаблюсь. — Веди нас к завалу.
Жека кивнул и шагнул к горе бетона и арматуры. Его новая рука взлетела вверх и обрушилась на завал с чудовищной, немыслимой силой. Удар сотряс подземелье, посыпалась мелкая крошка, кусок бетона размером с арбуз откололся и покатился по полу, поднимая облачко рыжей пыли. Жека не вскрикнул, не заорал от напряжения. Он просто бил. Снова и снова. Его правая половина работала как отбойный молоток, не знающий усталости. А я сидел в своём кресле и с каждой секундой ощущал, как из меня утекает жизнь. Симбиоз был двусторонним: Жека получал от меня аномальную энергию, но взамен вытягивал биологическую. Мои руки тряслись, перед глазами плыли серые пятна, а в висках стучал мерзкий, ритмичный пульс. Тик‑так. Тик‑так.